Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 74.
– Оленька, я в таких местах бывал! – рассказывал он – посмотрел, как живут люди на чужой стороне! Как страну восстанавливаем общими усилиями, как все вокруг становится другим, какой мир прекрасный, Оль! Знаешь, я через год вернусь сюда, на разрез пойду работать – там поселок строят для угольщиков, внизу. И тогда, сестричка, мы будем видеться чаще!
В день его приезда Ольга устроила праздник – позвала Дуньку с ребятишками, Варвару Гордеевну и Домну, они уселись за стол, на котором стояли свои вкусные разносолы и лежал ароматный хлеб, – Ольге удавалось стряпать его вкусно даже из плохой муки – пили настойку из брусники, разговаривали, а чаще слушали Никитку, пели песни, и становилось радостно от того, что вся семья собралась вместе.
Когда гости разошлись, и Ольга с братом остались одни, они, как в детстве, устроились на полатях, и Никитка говорил ей:
Часть 74
Ольга с Дунькой переглянулись – о ком вообще говорит этот человек? Может, он и правда не в своем уме и несет околесицу? Причем тут какой-то врач – было вообще непонятно.
– Дяденька Евтей – начала Ольга, прокашлявшись – вы о чем говорите? Какой врач? И причем тут мои родители?
Мужчина задумался, отпил из кружки ароматный чай, а потом заговорил:
– Анна, мать твоя, и Прасковья раньше крепкими подругами были, дочка. А что между подругами встать может?
Ольга зарделась – не их ли это с Наташей история?
– Любовь – еле слышно ответила она.
– То-то и оно – любовь. Правильно кумекаешь – чего еще может крепкую дружбу разрушить, порой даже так, что соперники и убивают друг друга... И соперницы тожеть. Так вот – мать твоя и Прасковья дружились, тогда ишшо молодками были, незамужними. Прохор будто на Анну посматривал, но она – ни-ни, гордая была, потому что красивая шибко, ну и выкореживалась. А Прохор хороший был мужик, ждал терпеливо, когда она перестанет выкобениваться, да ответит на евонную любовь-то. Но туточки в деревню переехала семья – отец с матерью интеллигенты, профессора – не профессора – не понятно. Колхоз им дом выделил, мол, интеллигенция, врачи, польза от их великая – не дом, а усадьба осталась от помещиков бывших, да при той усадьбе папаша открыл клинику – всех принимал, никем не брезговал... Никто, правда, не понимал, откель там деньги водились, да это и не важно – лечит и лечит, помогаеть, да и ладно. И вот как-то раз приехал к ним сын – оказывается, он нститут заканчивал медицинский и как закончил, сразу подался к родителям, чтобы вместе с отцом практиковать. Вот так-то... Приглянулось им у нас в Верхней Пади, вот и остались они, и даже стали Степанчику – сыну своему – невесту подыскивать. Прасковья была из семьи побогаче, вот они ее Степанчику в невесты-то и приглядели. Мамка твоя, Олюшка, конечно, красивше была, чем Прасковья, да только семья у нее не жила так хорошо, как семья Прасковьи. Да, тогда уже советская власть была на подступах, корежило страну нашу, да к нам все позже доходит, так что были в те годы зажитошные крестьяне. Да че говорить, дочка, они и щас имеются... Так вот – мамка твоя тому Степанчику и приглянулась, стал он к ей, значится, клинья подбивать. Она и пропала – ишшо бы, такой жених, да и сам из себя хорош, ой, как хорош был! Да умный, рукастый, дохтур, как-никак! И навроде как у них все взаимно было. Да тока Прасковья-то тоже в того Степанчика влюбилась, а как поняла, что он к ней особой симпатии не испытывает, а подругу ее любить, так и устроила своей этой подруге скандал чуть не на всю деревню. Она, Прасковья, такая... неумная, крикливая бабенка с самого началу... Анна ее вразумить пыталась – мол, чего ты, отпусти ты его, откажись от той свадьбы, любим мы друг друга, да тока Прасковья и не думала от того дохтура отказываться. Когда евонные родители сватов заслали, она взамуж за его слогласилась выскочить сразу, а он на дыбки встал – мол, не буду на ей жениться, другую я люблю.
Ольга сидела вся розовая и посматривала на Дуньку – ей было тяжело признать тот факт, что в ее семье когда-то случилось вот такое. Оказывается, мать ее любила другого человека, и этого же человека любила и тетка Прасковья. Немудрено, что между ними словно кошка пробежала... А дядька Евтей меж тем продолжал:
– Анны-то родители тоже не дураки были – видели, что жених ихней дочурке справный попался, так что началася война меж семьями – и Прасковьины не хотели такого жениха терять, и Анны тоже. Ой, кака война была! С криками, руганью, разборками! Одни оруть, что родители Степанчика их семью выбрали, потому как поблагороднее, да позажитошнее она будеть, вторые оруть, что Степанчик сам выбрал себе невесту и заставлять жениться его насильно на нелюбимой – неправильно, мол, гулять мужик будеть. А молодые меж тем – Анна, да Степанчик – настолько любились, что по сеновалам стали прятаться. Как-то раз мамка Анны их прямо там и застала. И конечно, пошла к его родителям, чтобы потребовать – пусть сын женится, коли девку спортил.
– А они? – спросила Ольга, которая сидела ни жива ни мертва, и очень внимательно слушала.
– А что они? Они повозмущались, повозмущались, сына призвали к ответу, а потом папаша евонный, доктор который, вынес вердикт – не бывать тому, чтобы какая-то крестьянская баба-хабалка ими командовала. Собрал он быстренько свое семейство, сына пинками погнал вещи собирать, да и уехали они, наверное, в другую деревню, али вовсе в город. В общем, больше об них ни слуху ни духу не было. Вот так-то... Анны родители пытались их искать – да напрасно, какое там – страна большая, в любую сторону могли податься. С тех самых пор война ихняя семьями страшна была особливо. Очень уж что Анна, что Прасковья, Степанчика того любили! Ох, как любили, что одна, что вторая, аж плевали вслед друг другу, как виделись. Да токмо у Анны последствия остались любви той сладко-горькой – скоро все стали замечать, что она вроде как даже раздобрела. А родителям Прасковьи это только в радость – стали девку позорить на всю деревню. Тут-то и пришелся кстати Прохор – посватался к Анне, мол, люблю тебя так, что дышать страшно, любой твой грех прикрою, выходи за меня. Она и согласилась – чего было делать, одной дите растить что ли?
– Подождите! – остановила его Ольга – вы... вы сейчас хотите сказать, что Прохор – не мой отец?
Мужчина закивал часто.
– Прости, девочка, не я должен был тебе это говорить, ох, не я! Да нет твоих родителей, теперь и правду сказать вроде как не стыдно – столь воды утекло!
– Какой ужас! – пробормотала Ольга.
– Ну, что ты, детка, это любовь такая вот...
– Да какая любовь – снова сказала Ольга и вспомнила Илью и Алексея, а также единственную встречу с Николаем Марковичем – блуд это все...
Сама не понимала, кого в виду имеет, – себя или свою мать – настолько новость ее впечатлила. Что же, интересно, родители ничего ей не рассказывали? Почему узнает она это от совершенно незнакомого человека?
– Прохор-то твоей матери, Оля, пообещал, что дите будеть как свое любить... И сдержал обещание, видать, верно? Несмотря на его проступок страшный, любил ить он тебя?
Ольга кивнула, соглашаясь.
– Когда он посватался к Анне-то, то позже, уже на ней женившись, перевез ее в Камышинки, подальше от злых языков, да взглядов. А тут, у нас, осталися родители и Прасковья с семьей. Так вот Анны отец, чтобы отомстить родителям Прасковьи за их злые языки, да за то, что Анну гнобили, донес на семью Прасковьи. Там отец че-то ляпнул непотребное – сначала его, сердешного, забрали, а потом и мать. Хорошо, что те к тому времени успели Прасковью замуж отдать за Дмитрия – а то бы и ей несдобровать. Позже и они переехали из Верхней Пади...
– Тоже в Камышинки – пробормотала Ольга – только вот... Чего же тетка Прасковья мне ничего не говорила – могла же сказать, какая ей разница была – узнаю я или нет?
– Этого я тебе не скажу, девочка. Можеть, стыдно ей было, что мать твою любил тот дохтур, а ее нет, вот и не говорила она, чтобы, значит, женскую свою оценку не ронять... Ну, а остальные родные Прасковьи – че-то все кто куда разбрелись. В общем прожила она свою жизнь без любви, да радости – счастливый брак со Степанчиком накрылся медным тазом, родителей отправили в лагеря, а ей пришлось за нелюбимого Дмитрия замуж выйти. Она ить совсем за него не хотела – ревмя ревела на свадьбе, да и свадьба-то та была грустная... Так-то, девчата! Вы пейте чай-то, пейте... Твоя мать, Олюшка, счастливой была – столько мужиков хороших в нее влюблены были...
Ольга и Дунька переглядывались молча.
– Спасибо вам, дядя Евтей – сказала Ольга наконец – Лука Григорьевич не хотел мне ничего рассказывать... А жаль, я бы давно уже правду знала. Получается, и родители тоже перессорились из-за их любви. Разве это любовь, которая столько зла приносит?
– Ох, дочка, не нам судить. Каждый свою жизнь прожил. Можа, и неправильно все это было, но ты своим родителям не судья вовсе...
– Я знаю... Значит, отец мне вовсе и отцом не был, и я, получается, без роду, без племени – даже не знаю, где мой настоящий...
– Похожа ты, на Степку-то, и вроде как и на Прохора похожа – я аж подивился, когда узнал, кто ты. Не расстраивайся, дочка – все это уже в прошлом. Ты, наверное, и сама уже мамка, правда?
Ольга кивнула.
– Поедем мы, дядя Евтей, обратно путь не близкий. Спасибо вам.
– Вы коли здесь будете – заезжайте, я завсегда буду рад. Я ведь одинокий, развлечений нет, кроме пчел, да хозяйства вот. Так что милости просим в гости.
Они попрощались со стариком тепло, он даже приобнял Ольгу и Дуньку, и проводил до ворот. Там, на улице, уже нетерпеливо взбрыкивала лошадка дядьки Сазона. Они устроились на телеге и тронулись в обратный путь. Ольга подавленно молчала. Ну вот, узнала она правду о своей семье – и что? Легче ей стало? Да лучше бы не знала она той правды, и не гонялась бы за тем, чтобы узнать ее. Потому что стало на душе еще тяжелее непонятно от чего. Может быть, от того, что отец ее, оказывается, отцом вовсе ей и не приходился? Или от того, что поняла она – с Никиткой они родные только наполовину, а играет ли это какую-то роль? Он-то ведь ей в действительности роднее некуда, а когда он узнает – может, поменяет к ней свое отношение?
– Оль – Дунька обняла ее за плечи – ну, ты расстроилась, что ли? Ну, чего ты? Их уж на свете нет, родителей твоих, и потом – Прохор-то ведь тебя и правда, как родную, воспитал, чего ж теперь об этом думать?! Хотела правду узнать – должна была быть готова к тому, что правда та не обязательно будет сладкой. Чего же теперь расстраиваешься?
– Права ты, Дуня, ох, как права... Чего теперь? Но Илье придется все рассказать, и Никитке тоже. Как они воспримут?
– Да нормально они воспримут, Оль! Оба тебя любят, так что и разбирать не стануть, кто там твой тятька – Степанчик тот, али Прохор!
В Камышинки они вернулись поздно – Ольга зашла к Варваре Гордеевне за дочкой, та уже спала – донесла ее до дома и уложила в кровать. Наигравшаяся за день Верочка спала, а Ольге все не спалось – лежала, слушая мирное посапывание ребенка, и думала о том, какая же все-таки кривая у нее дорога жизни – нет спокойного времени, все время какие-то заботы – проблемы, да еще тайны вот эти, которые, когда становятся явью, бьют по самому больному. Как же сильно мать ее ударилась в любовь с этим самым неизвестным Степаном, если голову настолько потеряла! А ведь отец, сколько Ольга себя помнила, всегда относился к ней ровно, и словом никогда не упрекнул, и Ольгу любил, как умел. На самом же деле был он ей неродным, а она только про это узнала, а теперь она и не ведает даже, где он похоронен. Прийти бы на могилку его, поговорить с ним об этом... Наверное, отец все же переживал в душе, что воспитывает не своего ребенка, лишь притупилось это, когда мать родила Никитку.
Что же – завтра воскресенье, нужно будет поговорить с Ильей, она обещала ему рассказать, если что-то узнает. И все-таки, что имел в виду дядька Евтей, когда говорил о том, что матери в жизни повезло, и она была счастлива – столько хороших мужчин ее любили? Кто еще? Прохор, Степан... ну, отец, конечно, как отец... Только их имел в виду дядька Евтей? Наверное, да, мать же потом за Прохора вышла и жила с ним до самого конца.
На следующий день Илья пришел к ней прямо домой, было воскресенье, у Ольги дел сильно не было, утром она поставила тесто и настряпала тарок с брусникой и черемухой на радость дочери. Потому когда Илья пришел – у нее уже было готово угощение. Она усадила его за стол, налила чаю, сама устроилась напротив и стала рассказывать ему о том, как прошла их поездка. Илья слушал внимательно, хмурил брови и было непонятно, что он чувствует и о чем думает.
Когда Ольга закончила, он сказал:
– Что же... теперь мы знаем, в чем причина вражды между нашими родителями, но я не пойму, почему мать испытывает к тебе такую ненависть?
Ольга опустила взгляд.
– Знаешь, Илья, мне кажется, ей ненавистен сам факт того, что моя мать понесла от человека, которого она так сильно любила. У нее это не вышло – пришлось выйти замуж за...
Ольга не знала, как продолжить, ей было неловко говорить о таком Илье.
– Ну что ты, Олюшка... Говори уж, как есть... Да я и сам видел, что мать отца не любит... Потом уже просто привыкла к нему и все. И говорила мне всегда, что стерпится – слюбится. Но я же видел, что это скорее так – привыкли они друг к другу, да и все... Отца жаль – он-то ее любил... А она в злости, да ненависти всю жизнь прожила...
– Так и с Прохором то же самое – он любил мать... Но и она его уже тогда тоже, наверное... Ведь ради него она даже на преступление пошла.
– Ольга, ты расстроена?
– Как сказать, Илья... Даже не знаю. Я ведь всегда его отцом считала, а тут, оказывается, я вообще без роду, без племени, зачата от какого-то неизвестного Степана... Пусто у меня в душе, Илья. А ведь еще предстоит Никитке все рассказать...
Разговор с Никиткой не заставил себя долго ждать – брат приехал, когда Ольге до начала сессии оставалась неделя. Возмужавший, высокий, настоящий мужчина, он стоял перед ней и смотрел с улыбкой на мужественном, заострившемся лице. Она не удержалась – уткнулась в его теплую фуфайку и расплакалась горько – так скучала по нему. Он гладил ее худенькие плечи, целовал в макушку, – теперь он был выше нее, она ему до плеча еле доставала – шептал что-то утешающее.
Приехал он не пустой – с гостинцами для Верочки, для нее, Ольги, и даже Дунькиным детишкам и ей самой напривозил сладостей и тканей для платьев и кофточек.
– Оленька, я в таких местах бывал! – рассказывал он – посмотрел, как живут люди на чужой стороне! Как страну восстанавливаем общими усилиями, как все вокруг становится другим, какой мир прекрасный, Оль! Знаешь, я через год вернусь сюда, на разрез пойду работать – там поселок строят для угольщиков, внизу. И тогда, сестричка, мы будем видеться чаще!
В день его приезда Ольга устроила праздник – позвала Дуньку с ребятишками, Варвару Гордеевну и Домну, они уселись за стол, на котором стояли свои вкусные разносолы и лежал ароматный хлеб, – Ольге удавалось стряпать его вкусно даже из плохой муки – пили настойку из брусники, разговаривали, а чаще слушали Никитку, пели песни, и становилось радостно от того, что вся семья собралась вместе.
Когда гости разошлись, и Ольга с братом остались одни, они, как в детстве, устроились на полатях, и Никитка говорил ей:
– Олюшка, ты прости меня, что не смог я обернуться на похороны Ванятки и Алексея. Расскажи мне все.
И Ольге пришлось рассказать ему и про смерть сына, и про то, как сгорел Алексей, и про Ирину, которая совершила самоубийство, и про то, как приходили к ней бандиты искать золото, и как обезвредили их Илья и председатель.
Но самым тяжелым для нее было рассказать ему о том, что она узнала совсем недавно, поехав в Верхнюю Падь.
– Так что, Никитушка, брат с сестрой мы с тобой только наполовину – грустно закончила она.
Но он обнял ее, прижал к себе крепко:
– Оль, это неважно. Ты всегда была моей родной сестренкой, ей всегда и останешься. Сколько обо мне заботилась – я никогда этого не забуду...
... В ноябре Ольга отправилась на сессию. Шел последний год ее учебы, еще одна сессия, а потом – защита и все, она настоящий специалист с дипломом. От мысли этой становилось волнительно и тепло. После очередных выходных, когда она вернулась из Камышинок в город, она шла от рынка к общежитию. За спиной у нее раздались быстрые шаги и знакомый голос прокричал:
– Ольга! Вот так встреча!
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.