Продолжение истории. Предыдущая часть ТУТ.
Наши попытки "склеить чашку" напоминали ремонт разбитого зеркала: сколько ни соединяй осколки, отражение всё равно кривое.
Лиза сменила работу, выбросила всё, что пахло ментолом, и каждое утро целовала меня в щёку с натянутой нежностью, словно боялась, что я испарюсь.
Но ночью, когда она думала, что я сплю, её пальцы судорожно искали в телефоне что-то — может, старые фото, может, его номер.
Супермаркет
Перелом случился в супермаркете. Алиса потянула меня к витрине с мороженым:
— Пап, купи эскимо! Как тогда с дядей Максимом!
Ледяная игла вошла в грудь. Лиза, ронявшая в корзину йогурты, застыла, будто её поймали на краже.
— Мы больше не дружим с тем дядей, — сказала Лиза слишком резко.
— Почему? — Алиса надула губы. — Он же добрый! Вчера во сне дарил мне...
— Во сне? — перебила Лиза, уронив банку с огурцами. Стекло разбилось, маринад пополз к моим кроссовкам.
— Да! Мы летали на радуге, а он...
— Хватит! — Лиза схватила дочь на руки, хотя та уже давно не помещалась на её бедре. — Никаких разговоров про сны!
Ванная
В ту ночь я нашёл её в ванной. Она сидела на краю, сжимая в руках мою бритву — не опасную, дешёвую пластиковую.
— Ты думаешь, я сошла с ума? — спросила она, водя лезвием по запястью без нажима. — Что я внушаю ей это?
Я выхватил бритву. На её коже осталась белая полоска — след, который исчезнет к утру. В отличие от других шрамов.
— Может, это я схожу с ума, — прошептала она, уткнувшись лбом в мою грудь. — Иногда мне кажется, он всё ещё здесь. В углах. Смотрит.
Мы начали спать при свете.
Рисунок из сада
Через неделю Алиса принесла из сада рисунок: три фигурки под радугой, а над ними — фиолетовое солнце с лицом Максима.
— Это шутка? — я смял бумагу, не узнав своего голоса.
Тогда я впервые закричал на Лизу:
— Ты всё ещё с ним!
— Нет! — она билась в истерике, рвала на себе футболку. — Клянусь, нет! Я даже номер сменила!
Платок
Но вечером, пока она укладывала Алису, я нашёл в её сумке чужой платок. Шёлковый, мужской, с инициалами "М.К.".
Я выехал в ночь, не зная адреса. Нёсся к её бывшему офису, представляя, как бью его лицо в кровь. Но у подъезда, в луже фонарного света, стояла Лиза. Одна. В моём свитере, с лицом, промокшим от дождя.
— Ты за ним? — я хрипел, хватая её за плечи.
— За тобой, — она уронила ключи. — Бежала, когда увидела твой взгляд... Думала, ты...
Мы рухнули на асфальт, обнявшись, как два сумасшедших. Её губы были солёными от слёз и дождя.
— Платок его? — спросил я, когда отдышались.
— Мой. Купила, чтобы вытирать Алисины слёзы. Инициалы... мои девичьи. Мария Ковалёва.
Я зарыдал. Впервые за всю эту войну.
Психолог
На следующий день я пошёл к психологу. Один. Сказал Лизе, что еду к зубному.
— Вы пытаетесь контролировать её сны, — доктор, женщина лет пятидесяти, показывала на мои сжатые кулаки. — Но это как ловить ветер в коробку.
— А если ветер приносит яд?
— Тогда спросите себя: почему ваша дочь видит яд в образе друга?
И снова рисунок
Дома я развернул смятый рисунок. Присмотрелся: в углу, под фиолетовым солнцем, Алиса нарисовала маленькую собачку. Нашу Дейзи, умершую год назад.
— Пап, — она обняла меня за шею, пока я склеивал скотчем радугу. — Дядя Максим говорил, у него есть собака. Но я соврала, что она живая. А она как Дейзи — на небе.
Ледяная догадка пронзила меня. Я позвонил в её сад, дрожащими пальцами набирая номер Максима из старой переписки.
— Алло? — его голос звучал сонно.
— Вы говорили Алисе про собаку?
— Что? Кто это?..
— Отвечайте!
Пауза. Потом вздох:
— Ох, это вы. Слушайте, я уже полгода как переехал в Питер. Жена забрала детей, я...
— Собака! — перебил я.
— Какая собака? У меня аллергия на шерсть. Вы что, совсем...
Трубка выпала из рук. Лиза, стоявшая в дверях, смотрела на меня огромными глазами.
— Она... она видит то, чего не было, — прошептал я.
— Или то, что спрятали мы, — ответила Лиза.
Мы сидели, слушая, как Алиса поёт в ванной песенку про радугу и собачку. Лиза вдруг заговорила быстро, словно боялась, что передумает:
— Тогда, в парке... Когда он попытался поцеловать меня, Алиса проснулась. Сказала: "Мама, мне страшно". И я... я поняла, что предаю не только тебя.
Она взяла мою руку, впервые за месяцы — без дрожи.
— А собака... Дейзи умерла в день той командировки. Ты был в отъезде, а я... я не смогла сказать.
Я вспомнил: вернувшись, находил клочки шерсти под диваном. Думал — занесло ветром.
— Почему молчала?
— Потому что ты бы обвинил себя. Как во всём.
Мы плакали, обнявшись, пока Алиса не прибежала мокрая, требуя полотенце. В её смехе звенело что-то, что мы, взрослые, давно потеряли — способность любить сквозь трещины.
Ночью я проснулся от пустоты в постели. Лиза сидела на кухне с открытым ноутбуком. На экране — билеты. В один конец.
— Для нас троих, — она не отводила взгляда. — Если ты захочешь.
— Куда?
— В горы. Где нет парков с мороженым. Где радуги рождаются в водопадах, а не в детских мечтах.
Я закрыл крышку ноутбука.
— Или, — добавила она, — мы можем остаться. И я научусь рисовать солнце оранжевым.
За окном плыла луна, та самая, под которой мы когда-то клялись любить "пока смерть не разлучит". Смерть не пришла, но её тень уже обжила наш дом.
— Решай, — сказала Лиза.
Но я молчал. Потому что впервые за год выбор казался не между правдой и ложью, а между страхом и... страхом. Алиса копошилась во сне, обнимая плюшевую Дейзи. На полу, в луне света, лежал её новый рисунок: три фигурки и собака под радугой, где каждое цветное пятно было закрашено поверх фиолетового солнца.