Я никогда не считал себя параноиком. Я — айтишник, тридцать восемь, привык верить логам, а не эмоциям. Но за последние пол-года логика подсовывала слишком много красных флажков: жена Лена отводила взгляд, когда я тянулся к ней за ужином, телефон клала экраном вниз, да и секса у нас стало… ну, как избившийся будильник: вроде должен звенеть каждое утро, а вместо этого тихо щёлкает где-то в крышке.
Детей — Лизу и Макса — она собиралась везти к своей маме в Сочи. “Отдохни, это же пик релиза, тебе всё равно не до нас”, — сказала она, целуя меня на прощанье. Идеальный предлог, чтобы остаться одному, а мне дала шанс проверить, перерастает ли моя тревога в паранойю.
На второй вечер без семьи я по привычке наливаю бокал дешёвого порту, запускаю маркетинговую презентацию на втором мониторе и… заказываю на AliExpress партию крошечных IP-камер, которые маскируются под датчики дыма. Двадцать восемь баксов штука вместе с доставкой. Супружеская верность, выходит, стоит меньше, чем пятничная пицца.
Через четыре дня курьер протянул мне коробку. Я крутил её в руках, как ворованный дневник. “Ну ты и псих, Паш”, — сказал себе в зеркале. Но вскрыл.
Утро субботы посвятил монтажу: одна “таблетка” в спальне врезалась в плафон, вторая — в коридоре напротив входной двери, третью прицепил в гостиной между колонками. Четвёртую так и не установил — смешно, но паранойя тоже знает меру.
Я хотел написать Лене, похвастаться, мол, смотри, теперь у нас умный дом. Но мысль о том, что она может увидеть пуш-уведомление “Движение в спальне, 14:03” и сразу догадаться, что я за ней слежу, тормозила палец над экраном. Отложил разговор “на потом”.
Когда Лена вернулась, она принесла в квартиру запах южного солнца и чужой шампуни. Дети орали, собака бесилась. Она спросила, закрывал ли я балкон во время грозы. Я вслушивался в её голос, как криминалист, ищущий фальшь в аудиодорожке.
Первый день — ничего. Второй — тоже. Я уже начал думать, что камеры станут такой же дорогой игрушкой, как беговая дорожка, на которую теперь вешаем пиджаки.
На третий день, около шести вечера, я сидел в коворкинге. Слэк пушил дедлайны, коллеги спорили о баге в билде. Телефон мигнул: “Motion detected: Bedroom Cam”. Щёлк. Картинка грузится секунд пять, но именно в эти пять секунд мой брак треснул, как стекло от точечного удара.
На экране Лена, всё ещё в офисной блузке, стояла у кровати. Рядом с ней — её коллега Серёжа. Я видел его пару раз на корпоративах: высокий, смешной, говорил, что кроссфит — это религия. Он снял пиджак и бросил на мой стул — мой, чёрт возьми. Они что-то смеялись, слова не пробивались через запись, но мимика всё объясняла. Он подался вперёд, она не отстранилась. Поцелуй. Второй. Его рука исчезла под её юбкой.
Я выключил звук в коворкинге, но всё равно слышал собственный пульс, как сабвуфер. Захотелось кинуть ноутбук об стену, но я, айтишник до мозга костей, в первую очередь открыл OBS и нажал “запись экрана”. Всё, что происходит, нужно задокументировать.
Через три минуты они рухнули на нашу кровать, ту самую, которую мы брали в рассрочку и собирали вместе. Я досмотрел ровно до того момента, когда Лена стянула с него ремень. Дальше — чёрный экран. Не потому что камера подвела — потому что я нажал Alt+F4.
Я шёл домой пешком семь километров. Всё это время внутри меня спорили два мужика. Первый орал: “Разнеси гадюшник, выкинь её чемоданы!” Второй шептал: “Спокойно, Паша, сначала бэкапы”. Победил второй. Мы, технари, сначала делаем бэкап, потом уже форматируем.
Дома было тихо. Дети у соседки смотрели мультики. Лена принимала душ. На кухонном столе — две кружки кофе, одна с её помадой, другая — без. Серёжа уже ушёл, оставив аромат дешёвого лосьона и мой стул криво задвинутым.
Я запустил телевизор, подключил ноут, вывел видео на большой экран и поставил на паузу на том самом кадре, где его рука исчезает под её юбкой. Потом пошёл в ванную.
— Лена! — крикнул я сквозь шум воды. — Какой у вас был день с Серёженькой?
Душ перестал шипеть. Из-за двери:
— Какой ещё Серёженька, Паш? Ты чего?
— Да так, решил уточнить, — сказал я и вернулся в гостиную.
Через минуту она вышла: волосы мокрые, халат не завязан. Увидела телевизор. Замерла.
— Это… что это?
— Прямая трансляция твоей честности. Смотри, вот сейчас будет твой любимый момент.
Я нажал play. Она вздрогнула, будто дал пощечину.
— Ты поставил камеры? Без моего согласия?
— А ты привела домой кроссфит-мессию без моего согласия. Давай не будем о согласии.
Она попыталась схватить пульт, я убрал руку. Видео шло без звука, но стук её дыхания был громче.
— Паша, это не так выгля…
— Выглядело? Лена, я видел в 4K. Хотел бы смотреть в SD, да поздно.
Она села на диван, лицо побелело.
— Мы отдалились. Ты целыми днями в баг-трекингах, ночами в графиках. Я… я думала, ты уже не…
— Не хочу тебя? — я усмехнулся. — Камеры поставил, чтобы убедиться, что дело во мне? Вот, убедился: во мне, но не совсем.
— Я собиралась поговорить…
— Да, разговаривать у вас сегодня хорошо получалось. Особенно языками.
Молчание. Даже холодильник, казалось, затих. Я видел, как дрожат её плечи. И вдруг устал. От ревности, от злости, от собственных дешёвых камер.
— Ладно, — сказал я, — давай упростим. Я снял квартиру возле офиса, оплачу до конца лета. С детьми разберёмся по графику. Юрист свяжется.
Она заплакала. Не киношно, а по-настоящему: нос красный, губы трясутся. Но слезы в этот момент казались командой “git push после конфликта”— поздно.
— Паша, я виновата. Но ты тоже…
— Я знаю. — Я выключил телевизор. — Мы оба сломали этот дом. Я — отверткой через гипсокартон, ты — Серёжей через простыни.
Собрал сумку: пару футболок, ноутбук, зарядку. На прощание включил на телефоне режим “удалить устройство” — пусть камеры стирают себя. Но сначала сохранил запись на внешний SSD. Айтишник всё-таки.
У двери услышал, как она шепчет:
— Что скажем детям?
— Правду. Что папа и мама — как два сервера без синхронизации. Каждому теперь своя база данных.
Я вышел в подъезд, а голова стучала одной мыслью: удивительно, сколько браков лежат мёртвыми, пока кто-нибудь не включит запись.
Через час я сидел на скамейке у пруда, смотрел на водяных крыс и понимал, что самое сложное — не доказать измену, а нажать “удалить” себя из чужой жизни. Я ещё не решил, смогу ли. Но флешка с записью лежала в кармане, тяжёлая, как пуля.
И знаете, есть странное спокойствие, когда держишь правду на носителе. Потому что ложь — это всегда стриминг без паузы. А запись… запись можно когда-нибудь стереть. Когда перестанет быть важной. Если перестанет.