Как же я ошибалась…
Но вот раздался долгожданный стук в стену и уже через пять минут я напрочь забыла об остывающем чае, настолько невероятной была услышанная мной история.
…Вызванный по рации санитарный вертолет, именуемый в просторечье «борто́м», прибыл на удивление быстро, даже пришлось немного подождать когда привезут пострадавшего.
– Они ж меня, в операционной-то, как мумию замотали, – засмеялся Генка, – боялись, что по дороге какая ни будь запчасть отвалится. Но я это уже потом узнал, когда очухался. А очухался я не скоро.
Так что многое только со слов Маринки, – он кивнул в сторону жены, – знаю. Сказала, что переполох я большой вызвал и хлопот много доставил всем.
– Или радости, – вставила Марина, – они ж на тебе, как на безнадежном, какие-то эксперименты ставили. Для этого аж оттуда, – она подняла вверх указательный палец, – приезжали. Один, профессор, старенький совсем, сказал, что такого еще в его практике не было. Вот и отрывались. Тем более ты без документов был и перегаром еще три дня вонял как не знаю кто. В общем, бича́ра и бича́ра.
– Ну, было дело, – крякнул Генка и продолжил – В общем, я не знаю, что там они со мной творили, но, когда очнулся, открыл глаза, а надо мной ангел завис. Все, думаю, Геша, приплыл. Только за что ж тебе счастье-то такое выпало: в раю оказаться? Навострил уши и жду, когда херувимы запоют. А вместо этого ангел-то мой как заорет, ну прям гудок паровозный. Я от неожиданности дернулся, а никак. Оказалось, ни в каком я не в раю. Лежу на кровати, весь в трубочках да бинтах, а рядом медсестра вопит.
– И ничего я не вопила, – хихикнула Маринка, – у меня команда была, сообщить, если ты вдруг в себя придешь. Вот я и сообщала.
– Короче, – махнул рукой Генка, – понабилась полная палата умников. Что-то говорили, о чем-то спорили, но я ничего толком не понял. Понял только, что не должен был я очухаться. А как понял, порадовался. Да оказалось, что рано.
Единственное, что я мог, это моргать да мычать. Почти два месяца пролежал без движения и уже начал Бога, о котором и не вспоминал до этого, молить, чтобы прибрал он меня.
Но снова случилось чудо. Да такое, которому ни у меня, ни у кого другого объяснения не нашлось.
Положили ко мне в палату молодого ханта, ногу он как-то сложно сломал. И хоть его дед, оказавшийся местным шаманом, уговаривал не возить его в больницу, родители по-сво́ему поступили. А уже на следующий день завалилась к нему толпа родственников в шкурах. Что-то говорят, смеются, а мне волком выть охота. И тут смотрю, самый старший от них отделился, подошел ко мне и давай выпытывать, что со мной. А я же не разговариваю. Тут Маринка зашла, он ее начал расспрашивать. Не знаю, о чем уж они говорили, только она наклоняется ко мне и говорит: Он тебя забрать к себе хочет. Сказал, что на ноги поставит. А я даже подумать не успел, а глазами уже хлоп-хлоп, значит согласен. Пусть что хотят то и делают. Может скопычусь быстрее.
– Ты, Ка́нка, – обратился ко мне старик, переделав имя на свой лад, – савсем не бойся, О́йя тебя лечить будет. Сильный будишь, здоровый будишь, Са́нка, – он кивнул в сторону внука, – на охота ходить будишь.
В общем, не знаю, как уж Маринке удалось меня из больницы забрать, но через день приехали О́йя с сыном, и забрали меня. Пока грузили на оленью упряжку, я сознание потерял. А когда открыл глаза, снова ангела над собой увидел. А еще понял, что уже не на кровати с подъемником лежу, а на полу, на шкурах и возле костровища, в котором огонь пылает. Скосил глаза и увидел, что над ним в котелке что-то булькает и издает это что-то такой запах, что дух перехватывает и глаза вот-вот вылезут. А вокруг О́йя прыгает, в бубен колотит да выкрикивает что-то.
И тут снова появляется мой ангел. Маринка, оказывается, отпуск за свой счет взяла. А потом вообще уволилась, и приехала на стойбище за мной ухаживать. Подошла она к костру, сняла котелок и на улицу вынесла. А О́йя напрыгался, присел недалеко от меня и засопел. Смешно было смотреть на него, но я и смеяться-то не мог.
Чуть погодя Маринка с котелком снова зашла, разбудила О́йю и тут началось самое страшное.
Старик подтащил к костровищу огромную медвежью шкуру, немного подумал и притащил еще одну, и стал тщательно расправлять их. А Маринка тем временем принялась снимать с меня бинты.
– Страшно как было, – подала голос Марина, – я ж не знала, что с ним шаман делать будет, но почему-то сразу поверила ему.
– Не мешай, – отмахнулся от нее Генка, – а то запутаюсь. Потом дорасскажешь. В общем, не могу сказать, что мне было очень уж больно, к своему счастью я сознание потерял. А очнулся, когда меня уже на шкуры переложили и начали теплой вонючей смесью растирать.
Представляете? Тело, – сплошная рана, а меня растирают, да еще и песни заунывные поют.
– Я не песни. Я молитву читала, – надула губы Марина.
– Да без разницы, – снова отмахнулся Генка, – в общем, растерли меня, завернули в две шкуры, подкатили поближе к огню, влили в рот какой-то горькой гадости, причем, как и прежде, через трубочку. И все. Больше ничего не помню.
Проснулся я, как мне потом сказали, через трое суток и первое, что мне захотелось, это потянуться. Сладко так, до хруста. Но не тут-то было. Кокон из шкур подсох и держал меня как в панцире. Я, очевидно, закряхтел, так как возле меня тут же появилась Маринка, замахала руками, заквохтала и выбежала из чума, а вскоре вернулась с Ойкой.
Старый шаман походил вокруг меня, потыкал грязным, не гнущимся пальцем в шкуру и начал ее разматывать. Маринка попыталась помочь, но он не разрешил. Разматывал долго и постоянно что-то приговаривал.
Какое же это было счастье, оказаться на свободе, но еще большим счастьем стало то, что я перестал чувствовать боль. Нет, она конечно никуда не делась, но она была уже не острой, а какой-то далекой и чуть слышной.
– Маласа́, Ка́нка, – похлопал меня по щеке Ойя и, я даже ни охнуть, ни перепугаться не успел, выдернул торчащую из горла трубочку. А потом поднес к моим губам ложку. Какое же это было блаженство, снова почувствовать вкус наваристого бульона. Если бы мне разрешили, я бы, наверное, целое ведро выпил, – усмехнулся Генка, – но вместо этого меня снова растерли вонючей мазью, завернули в те же грязные шкуры, дали попить и пододвинули ближе к костровищу. И снова я проспал почти трое суток.
– Его так семь раз кутали, – Марине явно хотелось поговорить, – а когда после седьмого раза размотали, мы с Ойкой опомниться не успели, как он на бок перевернулся. Сам. Представляешь?!
Было видно, что Марина снова переживает те минуты, но мне не хотелось останавливаться на них. Мне хотелось услышать эту удивительную историю до конца. И хотя уже через пять часов мне нужно было собираться на работу, о сне не могло быть и речи. Я с мольбой посмотрела на Генку.
– После каждого обертывания, – продолжил он и шутливо погрозил Марине кулаком, – я чувствовал себя все лучше и лучше. Но уже после второго начал понемногу разговаривать. Вот где было счастье!
Наконец-то я мог поблагодарить и своего ангела, и Ойю, и всех тех, кто не дал мне умереть.
Спал я уже меньше, а больше просто лежал и смотрел в небольшое отверстие вверху чума. Интересно, но не смотря на мороз, холод через него не заходил и даже если в костре погасал огонь, тепло сохранялось еще долго.
А потом ко мне подселили Са́нку. Внука шамана, у которого был сложный перелом ноги. Нога не срасталась и парня стали готовить к операции. И тогда Ойя поехал и самовольно забрал его из больницы.
Продолжение следует Солнышка вам!
