Дождь стучал по жестяному козырьку подъезда, когда я выгружал из багажника сумку с инструментами. Три месяца вахты на севере — три месяца, когда я представлял, как наши общие мечты по кирпичику складываются в копилке. В холле пахло свежей краской — соседи делали ремонт, и этот запах щекотал ноздри, напоминая о планах, которые мы с Мариной обсуждали долгими зимними вечерами.
"Приезжай скорее, сюрприз!" — смс светилось на экране, когда я поднимался на третий этаж. В голове сразу всплыли картинки: может, наконец-то заменили ту проклятую сантехнику в ванной? Или начали отделку веранды, о которой я так мечтал?
Дверь открылась до того, как я успел достать ключи.
— Ну как? — Марина стояла в дверях, загадочно улыбаясь. На ней было новое платье — обтягивающее, бирюзового цвета, которого раньше я не видел в её гардеробе.
Я обнял ее, ощущая под пальцами что-то непривычное.
— Что это? — отстранился, держа за плечи.
Она застенчиво опустила глаза, но в них светилось торжество:
— Это... наш сюрприз.
— Наш?
— Ну да. Ну как тебе? — она сделала шаг назад, демонстрируя округлости, которых раньше не было.
Воздух в прихожей вдруг стал густым, как сироп. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Ты... — голос сорвался на хрип. — Это на наши деньги?
Ее улыбка замерла.
— Не все, конечно... Ну, больше половины...
Кухня встретила нас запахом жареной картошки — дети, видимо, уже поужинали. На столе лежал мой блокнот с расчетами, где аккуратным почерком были выведены цифры: "Фундамент — 120 000, окна — 85 000, баня — 200 000..." Последняя страница была исчеркана — видимо, Марина что-то подсчитывала перед походом к хирургу.
— Ты с ума сошел?! — она вдруг закричала, когда я швырнул блокнот об стену. — Я трижды рожала! Ты представляешь, что это с телом делает?!
— Я представляю, что с нашими планами делает твоя новая грудь! — рявкнул я, указывая на окно, за которым мок наш старый сарай с покосившейся крышей.
Она резко развернулась и хлопнула дверью спальни. Через минуту оттуда донеслось всхлипывание.
Два месяца тишины.
Два месяца, когда единственными словами между нами были: "Дети поели", "Счет за свет", "Твоя мать звонила".
Сегодня утром, пока Марина красила губы перед зеркалом (новый блеск, 890 рублей, я нашел чек в ее сумке), я вдруг осознал абсурдность ситуации.
— Послушай, — начал я, глядя на ее отражение. — Может, хватит?
Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнули знакомые искры:
— Ты хочешь, чтобы я их удалила? Вернула деньги?
— Я хочу понять, — осторожно подбирал слова, — почему ты не спросила.
Тишина. За окном щебетали воробьи, а в ванной капал кран — тот самый, который мы так и не поменяли.
— Потому что ты бы сказал "нет", — прошептала она.
И в этот момент я вдруг увидел то, что не замечал раньше: как она украдкой гладила свой живот, покрытый растяжками после третьих родов; как вздрагивала, когда в бассейне на нее смотрели другие женщины; как ворочалась ночами, прикрывая грудь руками, словно стыдясь ее.
— Ладно, — вздохнул я, доставая из шкафа старую копилку в форме домика. — Давай начнем сначала.
Она смотрела на меня с недоверием, когда я вытряхивал на стол мелочь — то, что копил все эти месяцы, отказывая себе даже в чашке кофе на работе.
— Вот, — я отодвинул к ней горсть монет. — Начинаем новую копилку. Но теперь — на твои платья.
Ее губы дрогнули.
— А баня?
— Подождет, — махнул рукой. — Зато у нас будет самая красивая хозяйка в поселке.
Когда она рассмеялась сквозь слезы, я вдруг понял: может, фундамент нашего дома начинается не с бетона и кирпичей, а с этих вот мгновений — нелепых, обидных, но таких человечных.
P.S. Вчера видел, как она украдкой бросила в нашу новую копилку купюру — ту самую, что я дал ей на новое платье. Видимо, у нее тоже появилась мечта — теперь уже общая.