Я, толкователь, всегда пасую перед стихотворным исполнением стихотворения, пронзительность которого связана с психологическими механизмами защиты. Пас заключается в том, что я удовлетворяюсь констатацией подсознательного характера механизма имярек. Что я этот характер не придумал, дам цитату:
«Психологическая защита действует на подсознательном уровне помимо воли» (https://style.rbc.ru/health/5e24b8a59a794730de93cad8).
Нет. Надо объяснить, почему это у меня именно пас.
Мне посчастливилось заняться самообразованием, когда я после технического вуза стал осуществлять свою внутреннюю клятву, данную ещё в школе: «стану на ноги и узнаю, почему именно Леонардо да Винчи гений». Мог бы пойти вечерне учиться на искусствоведа. И тогда б мне не запала так в душу «Психология искусства» (1965) Выготского. Она в учебную программу вузов попала недавно. А книга трактует художественность как наличие подсознательного идеала, восприемником ощущаемого как возвышение чувств от ЧЕГО-ТО, словами невыразимого (соответственно, выводишь, ощущаемого творцом как томление ЧЕМ-ТО, так просто, образами, невыразимое; выразимым оказывается – текстовыми противоречиями, чего в нормальном состоянии сознание не допускает в текст). Общо говоря, с очень большими странностями, которые сознание не может сдержать.
Странности меньшей степени, тоже рождаемые подсознанием, обеспечивают органическую целостность. Говоря аналогией – как мы говорим: фразами, а не словами. Слова внутри фраз благодаря этому подсознательному выражают идею каждой мелочью. Красиво говоря, не надо выпивать море, чтоб узнать его вкус, достаточно капли.
Например: мама мыла раму. Мы ж не говорим: мамуля. Или: рамочку. Если мы серьёзны и не балуемся. Но скажем именно так, если балуемся.
Так вот это второе подсознательное не вступает в конфликт с сознанием. Сознание решит: баловаться, - и второе подсознательное выдаст: мамочка мыла рамочку.
Так в случае с трогающими мою душу стихами, рождёнными подсознательным каким-нибудь механизмом психологической защиты, мне почему-то не хватает душевных сил, чтоб попробовать обнаружить в них противоречия, как то требует закон художественности по Выготскому.
Их находить почему-то всегда тяжело – мне, во всяком случае. Требуется работа души. Если душа – рабыня (как было в детстве у меня {я без маминого разрешения даже пописять себе не позволял}), то я во вроде бы поучительной басне Крылова «Стрекоза и Муравей» был полностью на стороне Муравья. Мне и в голову не приходило, что иным детям Стрекоза может нравиться – за красоту, например. А учителя Выготского не читали, сами вкуса не имели и не могли сориентировать школьников. (Я, правда, школу кончил за 10 лет до первого издания «Психологии искусства».)
Ясно, что какие-то цензоры, не имея – по аналогии со мной-ребёнком – художественного вкуса, песню «В землянке» Суркова (1941), музыка Листова (1942), запретили исполнять за упаднические слова: «А до смерти четыре шага».
Я же сегодняшний, то и дело плачущий от сильных стихов о войне сперва на Донбассе, а потом и про СВО, подобно себе-маленькому, пасую перед обнаружением, какой механизм психологической защиты мне выдавил слёзы из глаз, и до обнаружения противоречий не дохожу.
Может, сегодня, в преддверии 80-летия Победы, мне удастся осуществить и над собой победу?
В землянке
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
.
Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега...
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти - четыре шага.
.
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
Прочтя только что, что слова в Суркове зародились в тот вечер, когда он со штабом вырвались из окружения через, оказывается, собственное минное поле, и отогревались в землянке, мне ясно, что механизм психологической защиты тут – изоляция.
«…это отделение эмоционального компонента от неприятного события или мысли» (https://www.b17.ru/article/psichologicheskie_zaschiti_p1/).
Неприятной мыслью тут было ошарашивающее: прошли, оказывается, по минному полю. То, что в стихах выделено фонетически – «А до сме·рт·и – че·т·ы·р·е шага».
Куда изолировать себя от этой неприятной мысли? – Конечно же в противоположное переживание – в любовь к жене: «тепло / От моей негасимой любви».
Собственно в том и противоречивость, рождающая «выготские» противочувствия!
На войне плохое изживается хорошим, лирикой.
И что это за идеал рождается? (Их 6 типов.)
Я думаю, это идеал типа барокко. Его формула: соединение несоединимого. Барокко родилось от надоевшей столетней войны Реформации с Контрреформацией. Вырывало из войны и обеспечивало душевное выживание.
Что и нужно было для ВОВ. И чего не поняли цензоры:
«Она получилась слишком задушевной, лирической, а время требовало других песен — героических, маршевых» (https://www.zelenograd.ru/story/istoriya-sozdaniya-pesni-v-zemlyanke/).
Мне удалось!
А, если вникнуть в упомянутые 6 типов идеалов, то в чём-то цензоры были правы. Превращаясь исторически друг в друга, идеалы во времени следуют друг за другом по синусоиде. В именовании стилей того периода синусоиды, который относится к околовозрождению, Сурков оказался на середине спускающегося трека синусоиды, а цензоры от него хотели, чтоб он был на середине поднимающегося трека – на Высоком Возрождении. – Но какое, чёрт возьми, могло быть Высокое Возрождение в 1941 году? А такое: именно в этом месте, где была та землянка, и в то самое время началось первое грандиозное поражение немцев – под Москвой. Предвестие Победы…
Другое дело, что:
«...их [механизмов психологической защиты] постоянная активация ведет к излишнему стрессу, психологическим и социальным проблемам» (https://style.rbc.ru/health/5e24b8a59a794730de93cad8).
8 мая 2025 г.
