Сколько себя помню — я всегда старалась заслужить его любовь. Папа был строгим, немногословным. В доме всё вращалось вокруг его настроения. Мама часто говорила: «Не шуми, папа устал» или «Не мешай, папа думает». Он был как солнце — к нему нельзя было прикоснуться, но вокруг него всё существовало.
Я — первая. Та, кого он ждал с таким нетерпением. Помню, мама рассказывала, как он держал её за руку в роддоме и говорил:
— Чувствую, будет пацан. Я это просто знаю.
Но родилась я. И, по словам мамы, он тогда впервые отвернулся. Сказал, что «ну ничего, в следующий раз».
А следующий раз был снова неудачей. И ещё один. А потом ещё. Четыре дочери. Четыре «ошибки природы», как я однажды случайно услышала, когда он говорил об этом с другом. Я тогда спряталась за дверью и замерла. Мне было лет девять.
Он не бил нас. Не кричал. Он просто... отсутствовал. Даже когда был рядом. Уходил рано, приходил поздно, разговаривал только с мамой. И то — сухо, по делу. Иногда смотрел на нас с сестрами так, будто мы — пыль, скопившаяся в углу, от которой всё никак не избавиться.
Когда младшей было всего два года, он ушёл. Просто собрал вещи и ушёл. Потом мы узнали, что у него появилась «та самая» — женщина, которая родила ему сына. Тогда я впервые увидела, как мама плачет не ночью в подушку, а открыто, на кухне, застыв над кастрюлей.
Мама не заводила другого мужчину. Никогда. Она говорила, что у неё уже есть всё, что нужно. Что ей «хватает нас». Мы росли с ней, как одна команда. Она работала на износ, не жаловалась, не позволяла нам опускать руки. А когда у кого-то из нас болело сердце — говорила:
— Он сам сделал выбор. Мы больше не обязаны страдать за чужие решения.
Годы шли. Мы выросли. Кто-то уехал учиться, кто-то остался рядом. У всех появились свои жизни, свои боли, свои маленькие победы. Папа не звонил. Ни разу не поздравил с днём рождения. Даже когда у нас рождались дети. Он был где-то на другой планете, счастливый со своим «настоящим наследником».
А потом — тишина. Мы не знали, что у него случился инсульт. Узнали случайно — соседка мамы встретила его на приёме в поликлинике. Он сильно постарел. Был седой, уставший. Оказалось, вторая жена давно с ним не живёт, а сын уехал и перестал выходить на связь.
Он нашёл наш адрес. Пришёл. С тростью. С пустым взглядом.
— Я хотел бы… пообщаться. С девочками.
Слово «девочки» из его уст прозвучало как издевка. Мы давно стали женщинами. Сильными, целеустремлёнными. Без него.
Мы молчали. Долго. А потом мама, сжав губы, сказала: — У тебя уже была семья. Та, которую ты выбрал. Мы были не теми, кто тебе нужен. И мы помним это.
Он пытался оправдываться. Говорил, что был молод, глуп, что теперь жалеет. Что скучает. Что хочет видеть внуков.
А я, глядя на него, вдруг поняла — мне больше не нужно его одобрение. Я выросла. Я прожила жизнь без него. Я больше не его «неудавшийся сын». Я его дочь. Та, которую он не сумел полюбить.
Мы не пустили его в дом. Не из злости. А из уважения к себе. Иногда прощение — это роскошь, которую нужно заслужить. А он даже не пытался.