До начала войны оставались считанные дни. Зорге ждал от Центра ответа на свою сенсационную телеграмму от 1 июня. Он не мог знать, что Сталин лично нацарапал на этом сообщении: «Неправдоподобно. В перечень телеграмм, рассматриваемых как провокация…». Так британский журналист и писатель Оуэн Мэтьюс описывает ситуацию лета 1941 года в своей книге «Безупречный шпион. Рихард Зорге, образцовый агент Сталина». На сегодняшний день это наиболее полная и, возможно, лучшая (по мнению ряда компетентных критиков) биография легендарного советского разведчика.
Перевод бестселлера сравнительно недавно издательстве Corpus и даёт дает российскому читателю богатый материал для детективного романа, полного захватывающих подробностей: сын немецкого коммерсанта, родившийся в Баку, завершил карьеру в качестве доверенного советника германского посла в Японии и одновременно самого информированного агента советской разведки, которому не верило его московское начальство.
Оуэн Мэтьюс подробно анализирует судьбу Зорге на основании огромного комплекса архивных источников, часто публикуемых впервые.
Предлагаем фрагмент главы «Они нам не поверили!», описывающий параноидальную обстановку в советской разведке накануне нацистского вторжения в СССР и отчаяние Зорге, безуспешно пытавшегося убедить Москву в важности своей информации. Для удобства журнальной публикации в тексте сделаны сокращения…
Зорге ждал от Центра ответа на свою сенсационную телеграмму от 1 июня. Он не мог знать, что Сталин лично нацарапал на этом сообщении: «Неправдоподобно. В перечень телеграмм, рассматриваемых как провокация». Когда [начальник Главного разведывательного управления РККА] Голиков наконец ответил, его ответ был уже не актуален, как всегда придирчив и не имел отношения к существу донесения: имел ли Рамзай в виду в своей телеграмме от 20 мая корпуса или армии, спрашивал Центр.
«Повторяю, — отвечал в отчаянии 13 июня Зорге, — девять армий, состоящих из 150 дивизий, вероятно, приступят к наступлению к концу июня».[Германский посол в Японии] Отт и [военный атташе] полковник Кречмер пока что были единственными сотрудниками посольства, которым официально сообщили о дате наступления. Однако это был уже секрет Полишинеля. Через дорогу от посольства Генштаб Императорской армии Японии занимался изучением собственных разведдонесений из Берлина и Москвы о грядущей войне с Россией. <…>
[20 июня] Ойген Отт наконец рассказал Зорге то, что тот уже слышал от [прибывшего из Берлина подполковника] Шолля, — наступление запланировано на следующую неделю. Зорге отправил в Центр последнее предупреждение, сославшись на Отта как на источник информации.
«Война между Германией и СССР неизбежна, — писал Зорге 20 июня. — Германское военное превосходство дает возможность разгрома последней большой европейской армии так же хорошо, как это было сделано в самом начале [войны], потому что стратегические оборонительные позиции СССР до сих пор еще более небоеспособны, чем это было в обороне Польши». Он также докладывал, что агент Инвест (Одзаки) сказал, что «японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны».
Почему Сталин не хотел прислушаться к предостережениям, поступавшим со всего мира? После войны Молотов отделывался объяснением, что недоверие Сталина было своеобразным проявлением осторожности.
«Нас упрекают, что не обратили внимания на разведку, — рассказывал Молотов журналисту Феликсу Чуеву в 1969 году. — Предупреждали, да. Но если бы мы пошли за разведкой, дали малейший повод, он бы раньше напал».
Как мы могли убедиться, Молотов всегда настаивал, что Сталин знал о грядущей войне. Абсолютным приоритетом для Хозяина, по словам его министра иностранных дел, было оттянуть начало конфликта, насколько это было возможно, чтобы СССР смог нарастить достаточно сил для оказания сопротивления Германии. «Сталин еще перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немца на равных». Чтобы оттянуть войну, по словам Молотова, был подписан и пакт с Риббентропом в 1939 году. Этим же, говорил он, объяснялся и отказ Сталина готовиться к нападению в 1941 году.
Однако версия Молотова не вяжется с фактическими доказательствами — сохранившимися документами, на которых стоит отметка, что они побывали на столе Сталина в мае-июне 1941 года. Судя по всему, у Сталина сформировалось глубокое недоверие к донесениям разведки, и это презрение он изливал в неразборчивых пометках, сделанных синим или красным карандашом на множестве документов. Этот почерк ни с чем не спутать, и при виде его мороз по коже пробегает даже сейчас, когда листаешь документы в тишине архивов.
Сталин наложил на донесение Зорге от 20 мая оскорбительную резолюцию о «подонке», опекающем «мелкие фабрики и бордели». 17 июня, за пять дней до начала «Барбароссы», Сталин получил донесение, подписанное Павлом Фитиным, начальником внешней разведки НКГБ, где утверждалось, что «все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удар можно ожидать в любое время». Источником был агент Старшина, офицер разведки в министерстве авиации Германии.
И снова в дело пошел синий карандаш: Сталин написал записку начальнику Фитина, наркому госбезопасности Всеволоду Меркулову:
«Товарищ Меркулов, вы можете послать вашего "источника" из штаба германской авиации к ё-ой матери. Это не "источник", а дезинформатор». Это была не осторожность и даже не здравый скептицизм, а иррациональная, безудержная подозрительность руководителя, убежденного, что правду знает только он один, а все окружающие его обманывают. Нельзя забывать, что за три года до этого сталинская тайная полиция получила приказ уничтожить лучших представителей внешней разведки СССР на том основании, что в нее внедрились иностранные шпионы. Нет оснований считать, что Сталин знал о сфабрикованности большинства этих обвинений.
Он, безусловно, был осведомлен о карьере Зорге: в 1940 году Хозяин дал указание своему секретарю Александру Поскребышеву подготовить личное дело агента Рамзая для ознакомления, а значит, он наверняка был в курсе безумных подозрений 1937 года, будто токийская резидентура находится «под контролем противника». Плотная завеса недоверия, возникшая в обстановке чисток, ослепила и самого Сталина.
В воспоминаниях Молотова отчасти отражается дух этой повсеместной губительной атмосферы недоверия. «Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя, — рассказывал Молотов. — Надо их слушать, но надо их и проверять. Разведчики могут толкнуть на такую опасную позицию, что потом не разберешься. Провокаторов там и тут не счесть. Поэтому без самой тщательной, постоянной проверки, перепроверки нельзя на разведчиков положиться».
«Люди такие наивные, обыватели, пускаются в воспоминания: вот разведчики‑то говорили, через границу переходили перебежчики… Нельзя на отдельные показания положиться, — повторял Молотов. — Когда я был Предсовнаркома, у меня полдня ежедневно уходило на чтение донесений разведки. Чего там только не было, какие только сроки не назывались! И если бы мы поддались [и привели армию в состояние боеготовности], война могла начаться гораздо раньше». Нужно отдать должное Молотову: многие из ранних предупреждений о «Барбароссе» — в том числе от Зорге — действительно не позволяли сделать никаких окончательных выводов. В донесении от 2 мая Зорге подстраховался, сославшись на вероятность того, что наступление Германии действительно может быть отложено до победы над Великобританией. В своем сообщении от 19 мая Зорге признавал, что опасность «в этом году может и миновать». Даже в сообщении от 15 июня он оговаривался, что «военный атташе не знает — будет война или нет».
Однако к середине июня в целом томе донесений, поступивших в Кремль со всего мира, — где был в том числе рассказ Зорге о его беседах с Шоллем и Оттом — было столько подробностей и конкретики, что трудно считать упорное нежелание Сталина прислушаться к ним иначе как результатом намеренного самообмана. Или, возможно, обмана.
Быть может, Сталина ввело в заблуждение его ближайшее окружение — или даже сам Гитлер. Почему Сталин готов был верить, что ему лгут все, кроме Голикова? Маршал Жуков в серии интервью 1965–1966 годов со знаменитым военным корреспондентом и поэтом Константином Симоновым выдвинул интересное объяснение: Гитлер действительно обвел Сталина вокруг пальца.
Жуков вспоминал встречу со Сталиным в начале января 1941 года, когда он выражал беспокойство из‑за скопления сил вермахта на оккупированной Германией части Польши (которая при нацистах имела статус генерал-губернаторства). Сталин ответил, что «обратился к Гитлеру с письмом, заявив ему, что это известно нам, что это нас беспокоит и что это создает у нас впечатление, что Гитлер намеревается идти войной против нас».
Гитлер ответил Сталину личным, конфиденциальным письмом, где, по словам Жукова, признавал, что у Советов «информация правильная, что действительно большие войсковые соединения размещены в генерал-губернаторстве».
Но эти войска, убеждал Сталина Гитлер, «не направлены против Советского Союза. Я намерен строго соблюдать пакт "о ненападении" и клянусь моей честью, как глава государства, что мои войска находятся в генерал-губернаторстве для других целей. Территория Западной и Центральной Германии подвергается сильным английским бомбардировкам и легко просматривается с воздуха англичанами. Поэтому я нашел необходимым передислоцировать большие контингенты войск на восток, где они могут быть тайно реорганизованы и перевооружены».
Насколько мог судить Жуков, Сталин поверил объяснениям Гитлера. (В первом издании книги Симонова этого свидетельства тайной личной переписки между Гитлером и Сталиным не было, оно было опубликовано лишь в 1987 году.)
Письмо, отправленное Гитлером Сталину в январе 1941 года, было явно не единственным свидетельством его вероломства в их корреспонденции. Российский историк и ветеран войны Лев Безыменский задавал Жукову в интервью 1966 года вопрос о переписке между Гитлером и Сталиным. «Как‑то в начале июня [1941 года] я решил опять попытаться убедить Сталина в правильности разведывательных сообщений о надвигающейся опасности», — отвечал Жуков.
До сих пор Сталин отклонял подобные сообщения начальника Генерального штаба. Нарком обороны Тимошенко и я принесли с собой штабные карты с нанесенным на нее расположением вражеских войск. Я сделал доклад. Сталин слушал внимательно, но молчал. После доклада он отослал нас, не высказав никакого мнения. Через несколько дней Сталин прислал за мной. Он открыл папку на своем столе и вынул несколько листов бумаги. «Прочтите», — сказал Сталин. Это было письмо от Сталина Гитлеру, в котором он вкратце выражал озабоченность немецкой дислокацией, о которой я докладывал несколько дней тому назад. Потом Сталин сказал: «Вот ответ». Боюсь, что через столько лет я не смогу совершенно верно воспроизвести слова Гитлера. Но что я точно помню: я читал в «Правде» 14 июня, и в нем, к моему изумлению, я нашел те же самые слова, которые прочитал в письме Сталину в кабинете Сталина.Упомянутое Жуковым коммюнике, опубликованное официальным советским информационным агентством ТАСС и напечатанное в газете «Правда» (официальном органе КПСС), начиналось с осуждения Англии за распространение слухов о том, что Германия и СССР «близки к войне». Жуков был изумлен, увидев «в советском документе напечатанные те же доводы Гитлера».
Голиков тоже внес свою лепту, поддержав убежденность Сталина, что сосредоточение германских войск у советской границы было распространяемой Британией дезинформацией. В мае и июне 1941 года, по мере накопления разведданных об операции «Барбаросса» из самых разных источников, Голиков стал прикладывать вдвое больше усилий, чтобы упрочить веру Сталина в то, что приоритетной задачей Гитлера было вторжение в Великобританию: он с готовностью хватался за все донесения, казалось бы, противоречившие свидетельствам о готовящемся наступлении на СССР.
В начале мая Голиков направил всем высокопоставленным кремлевским и военным чиновникам — в том числе Тимошенко и Жукову — донесение от источника в посольстве Германии в Бухаресте, где утверждалось, что «возможность выступления немецких войск на восток в ближайшем будущем исключается». В заключение сообщалось, что слухи о нападении Германии на СССР «распространяются сознательно с целью создать неуверенность в Москве». Информатором, как это ни парадоксально, был как раз один из немецких дезинформаторов, которых так опасался Сталин.
Тридцать первого мая Голиков составил еще одно сообщение, где утверждалось, что «немецкое командование довольно быстро восстановило свою главную группировку на Западе, продолжая одновременно переброску в Норвегию, имея в перспективе осуществление главной операции против английских островов».
В 1964 году Голиков все еще верил — по крайней мере, на словах, — что Зорге находился под контролем вражеской стороны. И Голиков, и Жуков присутствовали на московском показе фильма французского режиссера Ива Сиампи «Кто вы, доктор Зорге?». В этом жизнеописании допущены существенные отступления от истины, однако точно изображено отчаяние Зорге, вызванное недоверием Москвы.
После премьеры Жуков встал в зале и обратился к Голикову: «Почему, Филипп Иванович, вы прятали эти донесения от меня? Не сообщали такую информацию начальнику Генерального штаба?» Голиков ответил: «А что я мог сообщить вам, если этот Зорге был двойником — нашим и их?»
Находясь в Токио, Зорге не мог найти вразумительного объяснения, почему Кремль отказывался прислушаться к его предостережениям о войне. Москва, должно быть, казалась ему недосягаемой. Центр стал призраком, абстрактным потоком цифр, струящимся по радиоэфиру, безучастным к предостережениям взывающего издалека Зорге. Неудивительно, что он пил и рыдал от одиночества; даже его далекие боги в Кремле, которым он посвятил свою жизнь, не внимали ему.
Пока у границ Советского Союза нарастала смертельная угроза, все ближе к Зорге подбирался его личный враг. Быть может, [гестаповец, новый атташе по вопросам полиции] полковник Мейзингер и стал его собутыльником. Однако подогретая алкоголем дружба в пивной «Фледермаус» не означала, что Варшавский мясник был обезврежен.
Мейзингер планировал вскоре обустроить кабинет в гостевых апартаментах резиденции посла, которые пока занимала [знаменитая клавесинистка и любовница Зорге] Эта [Харих-Шнайдер]. Поэтому Зорге заручился ее помощью, чтобы до ее переезда получить дубликат ключей. Так она, ни о чем не догадываясь, выполнила свое первое задание в роли последнего подручного токийской агентуры.
В ту ночь Зорге едва не поведал Эте правду о своей двойной жизни. Он рассказывал о войне, о своей жизни коммуниста-агитатора в Руре, о русской женщине, «которая была ему не совсем женой, но он считал ее таковой» и к которой, как показалось Эте, он до сих пор был очень привязан. Он признал, что работает «ради поражения Гитлера» и что его дружба с Оттом нужна ему лишь для получения информации, способной помочь в его борьбе. «Я, Рихард Зорге, разберусь с этими свиньями в Берлине», — обещал он.
<…>
Воскресным утром 22 июня от равнин Восточной Польши до Карпат установилась ясная теплая погода — идеальные летные условия. В Токио стояла жара, перемежавшаяся легким летним дождем. <…> К обеду в Токио поступило сообщение, что министр пропаганды Йозеф Геббельс объявил о вторжении и зачитал обращение Адольфа Гитлера к немецкому народу:
«В данный момент осуществляется величайшее по своей протяженности и объему выступление войск, какое только видел мир. Я сегодня решил снова вложить судьбу и будущее рейха и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Господь в этой борьбе!»
Несколько часов спустя Молотов выступил по радио с заявлением, сообщив советскому народу, что «без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах… Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»
В семи часовых поясах к западу почти три миллиона солдат вермахта наступали вдоль линии фронта, протянувшейся на 1600 километров от Балтийского до Черного моря. Когда истребители люфтваффе пересекли границы, советские территории мирно спали и не ожидали нападения.
«Когда мы пролетали над землями врага, казалось, словно все внизу погружено в сон, — писал лейтенант Макс Гельмут Остерманн из эскадрильи истребителей 7/JG 54. — Наше наступление не столкнулось ни с вражеским зенитным огнем, ни с маневрами, ни — главное — с авиацией». Германская авиация вела бомбардировки на дальние расстояния вплоть до Кронштадта в Ленинградской области и до Севастополя в Крыму. Сталин распорядился о контрнаступлении, забыв о том, что начальный маневр наземного и воздушного наступления Германии в первые же часы полностью уничтожил советское оперативное командование и пункты управления, парализовав командование на всех уровнях — от взвода пехоты до верховного командования в Москве.
<…> Центр не стал доставлять агенту Рамзаю удовольствие, признав, что он был прав с самого начала. Вместо этого на следующий день после вторжения Голиков направил ему краткую записку: «Сообщите Ваши данные о позиции японского правительства в связи с войной Германии против Советского Союза. Директор».
Накануне вечером посол СССР Сметанин поспешил в резиденцию министра иностранных дел Мацуоки. Он хотел получить гарантии, что Япония будет соблюдать условия пакта о ненападении, подписанного министром во время своей веселой остановки в Москве в апреле. Мацуока подобных гарантий предоставить не мог.
По мере того, как советская армия теряла силы, а блицкриг Гитлера несся все дальше на восток к Минску, Киеву, Ленинграду и Москве, способность СССР вести и выигрывать войну на одном фронте висела на волоске. Уже в первые дни и недели «Барбароссы» Кремль понимал, что вести войну на два фронта против Германии и Японии будет невозможно.
Само существование советского государства зависело от того, устоит ли Япония перед искушением напасть на советский Дальний Восток…
#война #история