Последний раз я видела Катю на вокзале, когда она уезжала. Помню, как она стояла у окна вагона в выцветшей джинсовой куртке, сжимая в руках билет до той самой деревни, о которой столько рассказывала. Ее пальцы нервно перебирали уголки бумаги, а глаза блестели — не от слез, а от того странного возбуждения, которое бывает у людей, наконец-то решившихся на отчаянный поступок.
— Ты точно не передумаешь? — крикнула я, перекрывая гудок поезда.
Она только засмеялась и помахала рукой, будто отгоняла мои сомнения.
— Через полгода увидимся! В книжном, как договаривались!
Поезд тронулся, увозя ее прочь из этого шумного, пропахшего бензином города, который она так ненавидела.
Катя всегда говорила, что задыхается здесь. В университете, на парах по урбанистике, она рисовала в тетради не схемы мегаполисов, а деревенские домики с резными ставнями. Преподаватель морщился, но ставил ей пятерки — за аккуратность исполнения.
— Ты с ума сходишь, — ворчала я, когда она в сотый раз рассказывала о своем плане. — Что ты там будешь делать?
— Жить, — отвечала она просто, разливая по чашкам дешевое вино. — Просыпаться не от машин под окном, а от петухов.
Ее комната в общежитии была завалена книгами про строительство и садоводство. На стене висела карта с отмеченной красным кружком деревней — там жила ее бабушка, в старом, полуразвалившемся доме.
Первое письмо пришло через месяц. Конверт пах дымком и чем-то травяным.
"Лен, ты не поверишь! Папа подарил мне на день рождения ту самую "девятку"! Синяя, 2005 года, с царапиной на крыле — зато своя. Теперь могу ездить в райцентр за продуктами. Дом, конечно, пока похож на сарай, но я уже сняла обои в зале — под ними оказались старые газеты 1978 года! Читаю вместо утренних новостей."
Я представила ее — запыленную, с куском обоев в руках, счастливую, как ребенок, нашедший клад.
Когда мы встретились в книжном полгода спустя, я едва узнала ее. Загар, рабочие ботинки, руки в мелких царапинах — и та же самая улыбка, только теперь в ней было меньше нервности.
— Ну как? — спросила я, пока она листала свежий детектив.
— Представляешь, сама печку сложила! — ее глаза загорелись. — По книжке, конечно. Первые три раза разваливалась, зато теперь топится!
Она говорила быстро, с жаром, перескакивая с одной темы на другую: как чинила крыльцо, как сосед дядя Ваня научил ее копать картошку, как она устроилась удаленно — верстает книги для издательства.
— А что с... — я замялась, — с одиночеством?
Катя засмеялась и достала телефон. На экране — фото щенка, черного, с белой грудкой и глупыми ушами.
— Это Бонд. Джеймс Бонд. Сбежал ко мне из питомника — километра три прошел по снегу! Теперь спит на моих ногах, пока я работаю.
Последнее письмо пришло вчера. В конверте — засушенный лист клена и фото: Катя на фоне свежевыкрашенного дома, с собакой на руках. Дом уже не похож на сарай — резные наличники, цветы на окнах, дымок из трубы.
"Ленка, представляешь, нашла в сарае старую детскую кроватку. Перекрасила в голубой, теперь Бонд спит в ней. А еще научилась печь пироги — дядя Ваня говорит, почти как у его покойной жены получается. Приезжай как-нибудь, покажу тебе озеро — там летом столько кувшинок, что кажется, будто по воде можно ходить!"
Я кладу письмо на стол и смотрю в окно. Внизу гудит город, мигают неоновые вывески, бегут люди с озабоченными лицами. Где-то там, за сотни километров, есть дом, где пахнет хлебом и свежей краской, где по утрам кричат петухи, а вечером трещит в печи осина.
Может, и мне когда-нибудь хватит смелости...
Но пока я только завариваю чай и открываю интернет — посмотреть билеты до той самой деревни. На выходные. Просто в гости.
Дополнение через месяц:
Мы сидим с Катей на ее веранде, потягиваем смородиновый чай. Бонд, уже заметно подросший, грызет мои городские туфли.
— И не страшно было? — спрашиваю я, глядя, как солнце садится за ее огородом.
Катя задумчиво проводит пальцем по шершавой поверхности стола — он самодельный, из грубых досок.
— Знаешь, страшнее было остаться. Просыпаться каждое утро с мыслью, что я живу не своей жизнью.
Она встает, чтобы подбросить дров в печь. Через открытую дверь видно, как аккуратно сложены поленья, как блестит начищенный самовар на полке. В углу — стопка книг, привезенных из последней поездки в город.
— А что родители? — интересуюсь я.
Катя усмехается:
— Мама до сих пор говорит, что я сошла с ума. Зато папа привозит мне инструменты — в прошлый раз приехал с новой электропилой.
Бонд вдруг поднимает ухо и бросается к калитке — это дядя Ваня идет с ведром только что пойманной рыбы.
— Заходите, чайку попьем! — кричит Катя.
И я понимаю, что завидую ей. Не дому, не тишине, не этому небу, по которому плывут облака. А тому, как легко она дышит. Как будто наконец-то сняла тесные туфли, которые жали много лет.
Вечером, помогая ей носить дрова в сарай, я спрашиваю:
— Ни разу не пожалела?
Катя останавливается, ставит полено на землю и смотрит на свой дом. Окна горят теплым светом, из трубы валит дымок, на крыльце дремлет Бонд.
— Один раз, — признается она. — Когда в первый раз топила печь и чуть не устроила пожар.
Мы смеемся, а над головой у нас — такое звездное небо, какого я не видела со времен детства.
— Останешься до завтра? — спрашивает Катя, когда мы возвращаемся в дом.
Я киваю. Завтра — снова город, метро, офис. Но сегодня — этот дом, этот чай, эти звезды. И тихая зависть к подруге, которая нашла свое место под солнцем.
Утром Катя будит меня криком петуха.
— Вставай, — шепчет она, — покажу тебе самое красивое.
Мы выходим босиком во двор. Роса блестит на траве, где-то далеко кричат гуси. Катя ведет меня за огород — и вот оно, то самое озеро. Вода неподвижна, как зеркало, а по поверхности разбросаны розовые кувшинки.
— Вот, — говорит Катя. — Мое богатство.
Я молчу. В городе сейчас просыпаются люди, включают кофеварки, проверяют почту. А здесь, на этом берегу, есть девушка в выцветшей рубахе, которая смотрит на воду и улыбается.
— Приезжай еще, — говорит она, когда я сажусь в автобус.
Бонд лает мне вслед, будто добавляет: "И привези мне новых тапок на съедение!"
Я машу им рукой и обещаю вернуться. Может быть, не только в гости.
Эпилог:
Прошло три года. Катин дом теперь с пристройкой — гостевой комнатой. Бонд вырос в огромного пса, который до сих пор грызет обувь гостей. Дядя Ваня научил Катю ставить сети — теперь она иногда угощает меня копченой рыбой.
А вчера пришло письмо. В конверте — засушенная кувшинка и две строчки:
"Лен, продается соседний дом. Если вдруг..."
Я перечитываю эти слова и смотрю на свой чемодан. Он пуст. Но, кажется, ненадолго.