Последняя электричка. Одиннадцать вечера. Мы – это я, Ромка и Серёга – возвращались с корпоратива. Уставшие, немного поддатые. Ну, как обычно, Ромка, наш вечный скептик, схлестнулся с Серёгой, который и в Бога, и в черта, и во всякие знаки судьбы верит. Я помалкивал, пытался задремать, слушая вполуха их вялотекущий спор о том, можно ли будущее предсказать или всё это бред сивой кобылы.
«Да нет никакого будущего, кроме того, что ты сам сделаешь!» – распалялся Ромка. – «Все эти гадалки, астрологи – шарлатаны, на таких, как ты, дурачках наживаются!»
«А как же предчувствие? Сны вещие?» – не унимался Серёга.
И тут, словно откуда-то из-под земли, в нашем пустом вагоне материализовался мужик. Сидел он тихо в углу, закутанный в какое-то рваньё, грязно-серый плащ не по сезону. Лицо заросшее, всклокоченная седая борода, глаза только, словно две стеляшки, блестят из-под набрякших век. От него несло какой-то кислятиной, то ли перегаром, то ли просто немытым телом. Типичный бродяга, одним словом.
Но взгляд у него был… тяжелый. Острый и пронизывающий.
Он громко кашлянул, и мы обернулись.
«Будущее…» – просипел он прокуренным голосом. – «Нарисовать могу. Каким в будущем будешь».
Ромка фыркнул: «Ооооо, новый вид развода! Сейчас череп из запазухи достанешь или на кофейной гуще погадаешь?»
Мужик медленно покачал головой. «Не. Просто рисую. Карандашом. Каким будешь… в любой день, в любую минуту. Только скажи – когда».
Он наклонился к своему грязну мешку и в нем что-то звякнуло.
Серёга, несмотря на свою набожность, падок был на всякую чертовщину.
«А нарисуй меня! – говорит. – Лет, скажем, в семьдесят шесть. Посмотрим, каким я буду». И усмехнулся.
Старик достал из мешка обтрепанный блокнот и огрызок карандаша и протянул Серёге. Тот черканул на листке дату и время – 20 августа, 21:15, через сорок с лишним лет. Мужик внимательно всмотрелся в Серёгу, потом прикрыл глаза. Карандаш в его руке со скрипом заёрзал по бумаге. Будто какая-то неведомая сила сейчас управляла рукой этого старика. Жутковато было, скажу я вам. Прошла всего минута, не больше. Он резко открыл глаза, словно вышел из транса и протянул блокнот.
Мы склонились. На рисунке был старик. Морщинистый, лысый, в очках. И главное – это точно был Серёга. Возможно, именно такой, каким он мог бы стать. Черты лица, даже его особая складка у губ – всё его! Меня аж озноб пробил.
Ромка хмыкнул: «Ну, похоже, не спорю. Талантливо. Только кто докажет, что он именно таким будет? Может, он растолстеет к тому времени или, наоборот, усохнет».
«А давай меня!» – сам не знаю, зачем ляпнул я. Нервы, наверное.
Написал ту же дату. Старик снова закрыл глаза, карандаш замер над листом… и не сдвинулся с места. Ни единой черточки.
Он открыл глаза, посмотрел на меня как-то странно, долго, и тихо сказал:
«Не вижу. Пусто там».
«В смысле – пусто?» – дрожащим от волнения голосом, произнёс я.
«Значит, нет тебя в этом времени», – также тихо и спокойно ответил он.
Ромка расхохотался: «Сдулся, дед? Испугался, что не сможешь похожего нарисовать?» Но смех у него вышел какой-то нервный.
Тут он сам вскинулся: «А ну-ка, меня рисуй! И не через сорок лет, а вот прямо сейчас! Сегодняшнее число, – он посмотрел на часы, – время… скажем, ровно одиннадцать ноль-ноль! Через пятнадцать минут! Посмотрим, как я изменюсь к прибытию на нашу станцию! Ну, что, слабо, фокусник дешёвый?»
Он с вызовом уставился на старика.
Тот молча взял блокнот, Ромка быстро нацарапал дату и время: «...23:00».
Старик снова закрыл глаза. Карандаш едва коснулся бумаги и… снова замер!
Мгновение – и он открыл глаза. Листок был чист.
«Что?!» – Ромка аж подскочил. – «Опять пусто?! Что это значит?! Я что, по-твоему, через пятнадцать минут… сдохну что ли?!» Голос у него сорвался на истерику.
Старик смотрел на него своим тяжелым взглядом. «Я ничего не говорю. Но если рисунка нет… значит, нет».
Ромка побагровел. «Ах ты, мразь! Шарлатан! Ты мне тут смерти желаешь?!» Он шагнул к старику, сжимая кулаки.
Тот поднялся, медленно отступая к тамбуру. Поезд как раз в это момент вылетел на мост через реку, гул усилился, вагон затрясло, свет на секунду мигнул.
«Пятнадцать минут еще не прошли», – тихо проскрипел старик, и в его голосе мне почудилась какая-то зловещая усмешка.
«Я тебе сейчас покажу, как людей дурить!» – взревел Ромка и рванулся к нему.
В этот самый момент поезд дернуло так сильно, что мы с Серёгой едва удержались на ногах. Свет снова моргнул и погас на несколько долгих, ледянящих секунд. Раздался короткий, какой-то сдавленный вскрик, звук удара, и потом – тишина, только лязг колес по стыкам рельсов и вой ветра в открытой двери тамбура.
Когда аварийное освещение тускло загорелось, ни Ромки, ни старика в вагоне не было. Дверь в тамбур была настежь распахнута, за ней – чернота и ледяной ветер.
Мы с Серёгой сидели как пришибленные, не в силах вымолвить ни слова.
Я посмотрел на часы: ровно одиннадцать вечера.
Мост давно кончился. Электричка неслась сквозь ночную мглу. А в распахнутую дверь тамбура задувал только стылый ветер.
Ни тела Ромки, ни старика так и не нашли. Словно их и не существовало никогда.