Представьте себе, что это отрывок из мыслей старого человека, сидящего у окна где-то на севере, возможно, в Норвегии, или просто где-то, где тени прошлого ложатся длинно и тяжело. Ветер снаружи шумит, как старая история, которую невозможно забыть.
***
Кнут Гамсун. Само имя звучит как тяжелый камень, брошенный в тихую воду, и круги расходятся, расходятся до сих пор, касаясь берегов души, заросших, как те тропы, о которых он писал в конце, когда мир уже осудил его, а он, старый, почти слепой, все еще пытался понять, или заставить понять, или просто записать то, что осталось от некогда такого острого, такого видящего разума. Не просто видеть глазами, нет, это мало, но видеть нутром, слышать тот подземный гул, что идет оттуда, из-под корней, из тех мест, где слова еще не стали словами, а лишь смутным, мучительным движением души, вот что он умел, как никто другой до него, или мало кто после.
Помню, или скорее чувствую, как будто сам там был, тот "Голод", "Sult", не просто отсутствие еды, нет, это слишком просто, это лишь оболочка, но Голод по смыслу, по признанию, по существованию, лихорадочный, грязный, вонючий, как тот подвал, где он, молодой, еще никому не известный, скитался, слова вырывались из него, как рвота или крик, не стройные фразы, нет, но обрывки, вспышки, погружение в тот лабиринт, где разум и безумие танцуют свой дикий, изнуряющий танец. Никаких тебе сюжетов с начала до конца, никаких там общественных проблем, нет, лишь человек, один, наедине с собой, с этим бесконечным, иррациональным потоком внутри, с этими мистериями души, как он сам и назвал их потом, загадочный Нагель, появляющийся из ниоткуда и уходящий в никуда, оставляя после себя лишь вопросы, лишь смутное чувство чего-то недосказанного, чего-то непонятного, но такого реального, такого живого, как запах мокрой земли после дождя.
Или "Пан". Лето. Север. Свет, который не уходит ночами. Природа, не просто фон, а участник, живой, дышащий, чувствующий вместе с человеком, а может, и вместо него. Эта страсть, эта тоска, эта связь с землей, с деревьями, с животными, с этим древним, языческим началом, что сидит в каждом из нас, даже если мы пытаемся его заглушить городской суетой или правилами приличия. Он вытащил это наружу, показал во всей его необузданной, порой жестокой, порой нежной красоте. И Виктория... трагедия любви, да, но тоже не просто история, а сплетение судеб, чувств, недопониманий, того вечного, что тянется сквозь поколения, как нить, которую невозможно оборвать.
А потом... потом был "Соки земли". Markens Grøde. Словно он устал от этих метаний, от этого копания в болезненных глубинах, и повернулся к земле. К ней. К этой вечной, терпеливой, плодоносящей. Исаак. Человек, который просто пришел на пустое место с двумя козами и начал строить. Не думать, не страдать, а делать. Руками. Чувствовать тяжесть топора, запах свежесрубленного дерева, тепло навоза, холод воды из колодца. Это была ода труду, ода земле, ода этому медленному, непоколебимому движению жизни, которая прорастает сквозь любые трудности, если только у тебя есть терпение и силы. И мир ахнул. Вздохнул с облегчением, может быть, увидев в этом возвращение к чему-то надежному, вечному, после всех этих нервных, хрупких, болезненных книг. И дали ему Премию. Нобелевскую. Как тяжелый, золотой урожай, собранный с этой самой земли, о которой он написал. Сидел он там, старый уже, с этим золотом в руках, человек, который прошел путь от голодного бродяги до мирового гения.
Но... всегда есть "но". Как будто тень росла внутри него, пока он писал о свете земли. Что-то замкнулось. Что-то повернулось не туда. Эта его ненависть к англичанам, старая обида, засевшая глубоко, эта слепая любовь к Германии, к этой идее порядка, силы, чего-то, что он увидел там, чего не было, или казалось, не было, в этом новом, суетливом, либеральном мире, который он никогда по-настоящему не принял. И это росло, росло, как та сорная трава на заброшенной пашне, заглушая все остальное.
И вот война. Пришли они. Те, в сапогах, с этим запахом бензина и власти. И он, он, человек, написавший "Пана", человек, который чувствовал душу дерева и камня, который понимал мучительные извивы человеческого сердца, повернулся к ним. Открыл им двери. Писал для них. Говорил их слова. Слова, которые резали, как осколки стекла, тех, кто любил его книги, кто видел в нем голос своей страны, своей души. Это было... это было как удар в спину. Не просто ошибка, не просто заблуждение старости, нет, это было предательство. Предательство себя, предательство своего дара, предательство своей земли, которая кормила его и о которой он писал. И этот некролог... о нем. О том, кто принес столько горя. Назвать его... борцом за человечество... это было немыслимо. Непостижимо. Как будто солнце взошло на западе.
И потом... суд. Старый, согбенный. Мир смотрел. Норвегия страдала. Не могли посадить в тюрьму, нет, слишком великий, слишком старый, слишком... Гамсун. Но и простить не могли. Признали невменяемым, или почти, чтобы не судить как простого предателя, чтобы сохранить хоть что-то от мифа, но это было еще больнее, еще унизительнее. Оштрафовали. Забрали последние крохи. Оставили сидеть на руинах своей жизни, в доме, который когда-то был полон света и слов.
И он написал "По заросшим тропам". Словно пытаясь объяснить. Себе? Миру? Не знаю. Дневник старого человека, потерявшегося в собственном прошлом, в собственных заблуждениях, идущего по тропам, которые заросли травой забвения или стыда.
Так и лежит он теперь. Не просто в земле. Но в памяти. Тяжелый. Противоречивый. Гений, чей свет был ослеплен такой страшной тьмой. Как отделить одно от другого? Как читать "Пан" и забыть о том, кому были посвящены его последние слова? Невозможно. Нельзя. Оно сплелось. Как корни старого дерева, проросшие сквозь камень. Оно болит. До сих пор болит. Имя. Гамсун. Шепот ветра за окном, несущий пыль и воспоминания, которые не дают покоя, которые сидят в тебе, как заноза, и ты чувствуешь их каждый раз, когда слышишь это имя, каждый раз, когда видишь эту старую книгу на полке, чувствуешь этот странный, мучительный сплав красоты и уродства, гения и падения, который и есть, наверное, сам человек, во всей его необъяснимой, трагической сложности...