(по мотивам повести «Истории Юрия Иваныча») ч. 1
- Тех, кто Сталинград прошёл, в штурмовые группы брали в первую очередь. Поскольку лучше нас никто штыкового боя не знал. – Гордо посмотрел на меня Юрий Иваныч, но вдруг поморщился и тихонько пожаловался. – Что-то сердечко пошаливает. Совсем поизносилось. Фуу… отпустило, слава Богу. – Выдохнул он с облегчением и тут же продолжил рассказ. - Так вот. Собрал, значит, командир отряда взводных и говорит, мол, будем добивать фашистскую сволочь здесь, в прусском логове. Дескать, наши товарищи бьют врага у стен Берлина, а нам, стало быть, предстоит Кёнигсберг брать. Так-то мы и сами понимали, что война к концу подходит. С одной стороны, каждый хотел последнего гада добить, но с другой, чего греха таить, никому погибать не хотелось. Лично мне никогда так страшно за себя не было, как в те последние дни… всё думалось: «Господи! Не позволь фашисту убить меня или поранить крепко. Как мне в мирной жизни без рук-ног обходиться? У меня же она только начинается». Веришь, паря? Я тогда даже кой-какие молитвы вспомнил. В тюрьмах-лагерях не молился, а тогда – вспомнил! Ну да ладно, дело прошлое. Не стыдно. Чего стыдиться, ежели наш политрук при всех не стеснялся себя крестным знамением осенить? Только не помогло ему: за час до тишины, до капитуляции то есть, от пулемётной очереди погиб бедняга. Мы ту пулемётную точку огнемётом сожгли. Глядь, а там стрелок цепью к стене прикован. Жуть сплошная. Может, выпьем по капле?
- Не знаю. – Пожал я плечами. - У вас только что сердце прихватило. Вдруг хуже станет?
- Хуже, паря, уже не будет! – Отчего-то повеселел Юрий Иваныч. - Я слыхал от умных людей, что коньяк для сердца первый помощник. Или врут?
- Не врут. – Ответил я, наполняя кружки. - Наверное. Я тоже слышал, что он в малых дозах сосуды расширяет.
- Так ты и налил в малых дозах. Сейчас хлопнем и расширим сосуды.
Сосед выпил, закусил и продолжил повествование:
- Ну вот. Закончил командир свою речь и давай, значит, задачи взводным ставить. Моему взводу та улица досталась, что прямо к кирхе ведёт. Командир мне так сказал напоследок, дескать, дойдёшь до церквушки, немца выбьешь, и там до утра оставайся. Отдыхайте, но с умом. Я свой отряд разделил на две части. Поровну. Сержанту-помощнику приказал справа идти, а сам с остальными людьми по левой стороне улицы пошёл. До кирхи только на первый взгляд недалеко. А ты попробуй, пройди. Грохот жуткий стоит прямо неимоверный. Гарь повсюду… копоть, разрывы. Того и гляди, если не фашист, так свои долбанут. Темень такая от пыли и дыма, что не понять, то ли ночь не ко времени наступила, то ли мы уже в самом аду оказались. Стреляют чуть не из каждого окошка. Мы шли почти вровень с тридцатьчетвёркой, сразу за задком…
- За кормой.
- Ага. За кормой. Ты щас меня не перебивай, паря. Запутаюсь. Так вот. За нами самоходка шла. Для поддержки, значит. А уже за ней отделение саперов и огнемётчик. Один он у нас остался. Поначалу их двое было, огнемётчиков-то. Но первого крепко подранило. Не понять. То ли немецким, то ли нашим осколком зацепило. Мы, короче, по науке наступали. Как перед штурмом командиры учили. Про сорокопятку, которая в хвосте телепалась, я тебе, по-моему, уже рассказывал. Начальство такой порядок установило. Помню, после очередного нашего артналёта дым разошёлся, глядим, а перед нами баррикада поперёк улицы. Укрепление такое. Всего-то метров тридцать до неё. Гляжу: на самом верху пацан лет пятнадцати, не больше, фаустпатрон на танк наводит. Мы, чего греха таить, замешкались, а танкист-наводчик сходу из пушки пальнул. Не знаю, попал прямо в парнишку или рядом… но, когда пыль осела, наверху уже никого не было. Самоходка к танку справа подскочила и давай вместе с ним по баррикаде лупить. Фрицы головёшки свои враз попрятали! А мы под это дело вперёд рванули, - Юрий Иваныч умолк на пару секунд, прикуривая папиросу, - я тебе так скажу, не было там настоящего фрица. Только юнцы желторотые. При них, правда, два взрослых мужика было. Вроде бы полицейские, потому что мундиры на них были. Веришь, паря? Они на нас в рукопашную кинулись! И смех, и грех. Только куда им против русских мужиков?
- И что с ними стало?
- Жалко тебе их? – Нахмурился сосед. — Вот и я теперича их жалею. Только тогда у них в руках винтовки со штыками были. И сдаваться они не собирались. Так что нам тогда некогда было их жалеть. Уже потом, покуда танк с самоходкой дорогу в насыпи пробивали, мы с настоящей пехотой схлестнулись. Они на броневиках грузовых от кирхи подскочили.
- На бронетранспортёрах?
- Вот-вот. На них самых и подскочили. У них наверху пулемёты знатные стояли. Лупят похлеще нашего дегтяря. И пули покрупнее, чем у него. Я как увидел это дело, сразу ребят за насыпь отвёл. Танкисты, ей-богу, молодцы! Крепко выручили. Немцы даже попрыгать не успели, как они по правому вдарили. Тот сразу вспыхнул, как хворост в сухом лесу. И всё бы хорошо, да только с другого броневика пулемётчик пятерых моих ребят положил. Всех насмерть! Такие вот дела…. При мне тогда еврейчик вестовым был. Мы его Сёмкой звали. Сообразительный парнишка: хвать фаустпатрон, что от юнцов достался, и по броневику. Надо же? В очках толстенных, а попал. Прямо в смотровую щель угодил! Немчура, ясное дело, сдаваться не собиралась, но без пулемётов устоять против нас не смогла. Разбежались они по соседним домам. Мы их почти целый час оттуда выбивали. Выкурили, в конце концов. Что тут скажешь? Танк в паре с самоходкой вещь серьёзная. Так что хоть и медленно, но вперёд мы всё же двигались. Только с пехотой разобрались, а тут новая напасть. Самоходка у баррикады встала. То ли гусеница с катка слетела, то ли другое повреждение с ней приключилось, да только дальше она нас поддерживать не могла. А тут ещё танкист, Василий, вылез из люка и орёт, мол, получил команду в правый переулок свернуть. Там де помощь другому экипажу требуется. Мол, немец шибко упирается. Будто у нас прогулка в чистом виде, а не самая что ни на есть война. Делать нечего. Приказ есть приказ. Остались мы без танков, а до кирхи на глазок ещё метров двести-триста. Вроде бы рукой подать, а подойти возможности нету. И с колокольни пулемёт орудует, и из дота, что на углу, фриц по нам лупит. Немцы, считай, в каждом подвале огневые точки оборудовали. Стены бетоном укрепили чуть не в метр толщиной. Входы стальными дверями закрыли. Снарядик от сорокопятки не берёт такую толщину. Отскакивает. Только вмятина остаётся. А в «нашем» доте целых две амбразуры. Одна правый переулок прикрывает, а другая нам путь закрывает. Сёмка, вестовой мой, говорит, мол, давай, командир, я взад метнусь, скажу, чтобы орудие с бетонобойными снарядами подогнали или бомбу с самолёта сбросили. Я ему в ответ: «Умный ты парень, Семён, но дурак дураком. Покуда сюда орудие бетонобойное доставят, нас этот пулемётчик с кирхи всех положит. А неровен час, тебя где-нибудь подстрелят? Что делать будем? Бомбой дот не взять. А вот нас эта бомба за милую душу накроет. Промажет летчик ненароком, и пиши пропало. Тут по-другому действовать надо. Подозвал я к себе пулемётчика с дегтярём, ещё двух автоматчиков и говорю, мол, лупите по левой амбразуре со всей дури. Патронов не жалейте. Только они начали, я с тремя бойцами, где по-пластунски, где перебежкой, до дырки этой и добрался. Сёмка за нами увязался. Прижались мы спинами к стене, чтобы немец нас не достал. Семён орёт в амбразуру по-немецки: мол, сдавайся, сволочь фашистская, а не то вам всем кранты. Те ни в какую. Только орут что-то в ответ. Вижу, не пошло дело. Не договорились. Примотал я тогда лимонку к арматурине, что рядом валялась, чеку выдернул и сунул туда, к ним. Прямо меж стеной и пулемётом. Осколки, конечно, по большей части наружи вылетели, но взрывная волна по фрицам крепко вдарила. А тут наш огнемётчик подоспел. Я-то впопыхах про него и думать забыл, а он, вишь, сам смекнул, что без него не управимся и примчался. Его Серёгой звали. Вроде бы из Торжка родом. Из дота вой, крики и стоны несутся. Потом левая дверь открываться стала. Только полностью они открыть не смогли. Мы её каменьями подпёрли, чтобы неповадно было. Тут самоходка к нам подошла. Мы за ней до кирхи в лучшем виде добрались. Только солдат там уже не было. Священник сам к нам вышел. Вроде бы пастором величают. По званию ихнему. Весь бледный такой, трясётся, как в лихорадке, но держится с достоинством. Сказал, что у храма в сквере стояли два броневика. Те самые, которые мы потом пожгли. Ещё сказал, что ополченцы из горожан кирху оборонять должны были. Но как только увидели, что мы уже поблизости, оружие побросали и в подвал спустились. От нас, значит, спрятались. Мы, конечно, трогать их не стали. Сдались и сдались. Повинную голову меч не сечёт. Даже хотели отпустить с миром, да только они меня через Сёмку уговорили в подвале их оставить. Самого Семёна я тем же вечером с докладом в тыл послал. Мол, выполнили боевую задачу, теперь ждём следующего приказа. Ну и вот. В сидим мы в этой кирхе, к обороне готовимся и ждём, что дальше будет. Вестовой должен был в тот же час вернуться, но так и не объявился. Видать, или при штабе оставили, или немец подстрелил всё-таки нашего Сёмку.
В маленькой кухоньке повисла тишина. Юрий Иваныч задумчиво смотрел в окно и курил беломорину.
- Устали, наверное? – Осторожно поинтересовался я. – Может, приляжете?
- Устал. – Сокрушённо вздохнул ветеран. - Помнишь, сколько мне годков исполнилось? Столько лет прошло, а войну вспоминать тяжело. Только после войны проклятой народу легче не стало. Страну из развалин поднимать надо было. Немец много чего на нашей земле порушил… людей извёл немерено. Вот почему мне не жалко тех пацанов, что с фаустпатронами на наши танки бросались. Не мы первыми на их землю пришли. Это их отцы беду в наши дома принесли. Вот и воздалось им по делам ихним. Давай-ка, соседушка, допьём твой коньяк, да я спать лягу. Что-то не по себе мне от этих воспоминай.
Продолжение завтра.
Полная версия повести «Истории Юрия Иваныча», а также обе книги романа «Баловень» Николая Шамрина, опубликованы на портале «Литрес.ру» https://www.litres.ru/