Молчание. Россия, 2022. Режиссер Дмитрий Петрунь. Сценарист Анастасия Истомина. Оператор Антон Жабин. Актеры: Леонид Бичевин, Александр Бухаров, Мария Андреева, Алексей Розин, Екатерина Зорина и др. 4 серии.
Режиссер Дмитрий Петрунь снимает фильмы с 2007 года. Сегодня на его счету уже три десятка лент, снятых для кино и телевидения, в том числе – «Монтекристо» (2008), «Спальный район» (2009-2010), «Бездна» (2012), «Красотка» (2012), «Торгсин» (2017) и др.
Анастасия Истомина в кино работает двадцать лет, у нее реализовано уже 15 сценариев, включая «Иван Грозный» (2009) и «Воскресенский» (2021).
Действие детектива «Молчание» разворачивается неподалеку от Выборга в 1947 году, где бывший военкор пытается вместе с местной милицией расследовать причину внезапной смерти своего отца…
По причине того, что взрослая аудитория в России давно уже перестала заполнять кинозалы, современные телеканалы вот уже не первый год снимают не только «мыло» для домохозяек и ситкомы для «релаксаторов», но и телевизионные фильмы, снятые по законам «большого кино».
Для такого рода (как правило) минисериалов характерна тщательная проработка фабульной основы и характеров персонажей, изысканное изобразительное решение, небанальные диалоги. Словом, всё то, что лет сорок назад было характерно для качественного отечественного киноискусства.
Так и «Молчание» сделано в нуарной стилистике с четко продуманными моментами саспенса и ощущением жесткого времени второй половины 1940-х…
Киновед Александр Федоров,
За что ругали фильм И. Бергмана «Молчание»?
«Как легко сочиняются иной раз эстетические концепции для оправдания чего-нибудь, попросту говоря, непереносимого для зрения и души. И нужно ли в таких случаях млеть перед именем мастера? Или лучше довериться естественному, защитному нравственно-эстетическому чувству?
Нужно ли млеть перед Ингмаром Бергманом, когда он показывает «Молчание»?
Ну, конечно, конечно: фильм раскрывает отчужденность людей в эгоистическом мире. Понятно, лесбиянки взяты автором в героини потому, что они, наверно, особенно одиноки, когда кончается любовь. Стало быть, ситуация заострена до предела, а художник, как мы знаем, имеет на это право. Снятый Бергманом в упор кадр, так сказать, самоудовлетворения покинутой героини должен выражать одиночество особенно выпукло.
Ладно, теоретическую базу под все эти страшные сцены подвести нетрудно. Но все-таки по имя чего сыграны и сняты мучительно-болезненные, клинически-обнаженные сцены?
Режиссер настаивает на философичности своего фильма. Он повторяет, что считает долгом художника задавать вопросы, только задавать вопросы о несовершенстве бытия. Он спрашивает бога, «почему он забыл о своих измученных созданиях». Только вопросы — ничего больше.
Что ж, нельзя требовать от каждого художника, чтобы он и спрашивал и отвечал. Бывает так, что художник задает гневные вопросы, а отвечает на них сама жизнь. Бывают сокрушительные богоборческие вопросы, на которые и ответов не надо. Мы знаем: сама по себе страсть искусства к правде — страсть мужественная. И мы понимаем, что тоска — это не пессимизм, что бывает плодородная, могучая тоска, к ней нельзя относиться кощунственно.
По ведь «Молчание» пронизано не страстью, а манией. Не тоской, а хандрой. Ведь фильм прямо-таки скован цепенящей, непроходимой ипохондрией, убивающей все на свете. Режиссер отбирает у своих героев все радости жизни, даже самые первичные. Он настойчиво, упрямо связывает чувственность то с психической неполноценностью, то с опустошенностью, то с унижением, то с уродством.
В ту минуту, когда одна из героинь «Молчания», мечтающая о мужчине, любом мужчине, отдается первому встречному, в кадре возникает медленное, угрюмое, жуткое шествие карликов-уродцев. Вот какие ассоциации навязывает зрителю режиссер — то монтажом, то строением кадра, то похоронным ритмом действия. Здесь все враждебно человеческому чувству и даже элементарной чувственности.
Каждый кадр фильма что-нибудь многозначительно обобщает в тоне Экклезиаста. Что именно? Бессилие человека, приближение тотальной смерти. (Нечем дышать героиням фильма — с первого до последнего кадра; улицы некоего городка утюжит уродливый, пятнистый танк.)
Не надо сопротивляться смерти — ведь она приходит как единственная избавительница от страданий, другого спасения нет... Где бы ни были источники этой неизбывной хандры — в общественных несовершенствах или в личной конституции художника, — она до смешного навязчива.
Именно так — до смешного. Нельзя нс улыбнуться, когда единственный добросердечный человек в фильме, старый официант, развлекает одинокого мальчишку — чем? Фотографиями деревенских похорон! Огромный, добротный гроб! Прошу прощения, но такая последовательная страсть к гробам в самом дело смешна.
«Молчание» вполне можно отнести к фильмам «нравственного релятивизма», порождающим адское уныние и неприличную на фестивале скуку» (Цит. по: Варшавский Я. Фестиваль-спор. Карловы Вары, 1964 // Искусство кино. 1964. № 10. С. 86).