История с убеждением «богатство — грех» раскручивалась как клубок. Клиентка рылась в семейных архивах, искала корни. Дедушка-священник, потерявший всё во время репрессий, мать, прятавшая еду под матрасом… Она начала вести диалоги с этими фигурами в воображении. Спросила деда: «Ты действительно считал бы меня грешницей за собственную квартиру?» Представила, как он молча гладит её по голове. Потом призналась: «Это я сама боюсь их разочаровать». Деньги стали для неё не символом жадности, а инструментом. Она купила краски — в детстве ей запрещали «бесполезные занятия». Первая картина была страшной: чёрные пятна и кривые линии. Со временем в них появился цвет.
История с убеждением «богатство — грех» раскручивалась как клубок. Клиентка рылась в семейных архивах, искала корни. Дедушка-священник, потерявший всё во время репрессий, мать, прятавшая еду под матрасом… Она начала вести диалоги с этими фигурами в воображении. Спросила деда: «Ты действительно считал бы меня грешницей за собственную квартиру?» Представила, как он молча гладит её по голове. Потом призналась: «Это я сама боюсь их разочаровать». Деньги стали для неё не символом жадности, а инструментом. Она купила краски — в детстве ей запрещали «бесполезные занятия». Первая картина была страшной: чёрные пятна и кривые линии. Со временем в них появился цвет.
