— Мам, ну ты не обижайся, ладно? Нам правда некогда с ним. Он маленький, беспомощный. Он один весь день орет и дерет диван с обоями. А хозяйка вон уже грозится выселить.
— Так вы ж его брали… маленького, беспомощного. Дерущего обои…
— Ну, мы ж не думали, что так все выйдет. И вообще, ты же одна, тебе не скучно. Он тебе компанию составит. Он ласковый, правда. Просто немного дикий.
Саша поставил переноску у порога. Внутри, сжавшись в комочек, сидел серый кот с белыми лапками и тревожным взглядом. Он не мяукал, не двигался, только смотрел — то на Сашу, то на женщину в вязаном жилете, которая стояла, не решаясь подойти.
— Масик, — тихо произнесла она. — Здравствуй, котик.
— Ну все, мам. Нам пора. Лена в машине ждет. Ты там… если что, звони.
Саша чмокнул мать в щеку, торопливо надел куртку и ушел. Дверь захлопнулась. Тишина наполнила маленькую, чистую, но уже потрепанную временем двушку.
Валентина Петровна села на корточки.
— Ну, Масюша… ты, наверное, не очень рад, да? Меня не знаешь. А я… я постараюсь. Правда. Только не бойся, ладно?
Кот смотрел на нее немигающими глазами-блюдцами.
***
Первую неделю Масик не выходил из-под дивана. Только по ночам, когда становилось совсем тихо, он крался к миске, ел понемногу и снова исчезал. Ни на голос, ни на ласку не откликался. Иногда он прятался под ванной. В руки не давался — при приближении к нему исчезал как тень.
Она старалась не торопить. Просто разговаривала с ним, сидя на полу вдалеке.
— Ты, наверное, скучаешь. Я тоже скучаю. Саша редко приезжает, все у него работа, дела. Ну, я не в обиде. Он молодой. А ты… у тебя теперь я. И я не брошу. Только ты не бойся.
Постепенно он привык. Начал выходить днем. Сначала — просто смотреть. Потом — садиться на подоконник. Потом — ложиться рядом. Но при попытке погладить ускользал, как вода скаозь пальцы.
Когда через месяц Саша заехал на полчаса — принес коробку конфет и банку кофе — Масик вылетел из спальни пулей. Он терся мордой о джинсы, мурлыкал так, что дрожали стекла, падал под ноги и поворачивался, подставляя серый пушистый живот: погладь меня, я дождался.
— Гляди-ка, помнит! — Саша рассмеялся. — Мам, может, мы с Ленкой все-таки заберем его обратно?
— А хозяйка? — спросила Валентина Петровна, глядя, как кот прижимается к коленям сына.
— Ну да. Ладно. Пусть пока у тебя поживет.
***
Весной Масик выпал из окна.
Окно было приоткрыто, проветривалось. Она ушла на кухню — всего на десять минут. Вернулась — и его нет. Ни в комнате, ни в коридоре, ни под кроватью. Подошла к окну — сердце сжалось. Пятый этаж.
Она бежала вниз, босая, в халате, по лестнице, с дрожащими руками. Во дворе — снег, грязь, машины. Тишина. Никого.
Искала до ночи. С фонариком, в тапках, спотыкаясь, заходя в каждый подвал, в каждый гараж. Соседи с первого крутили пальцем у виска, кто-то из прохожих жалел.
— Масик! Масик, родненький! Откликнись, ну пожалуйста…
Нашла под утро. Он сидел у мусорных баков, дрожал, весь в грязи, с ободранным носом. Увидел ее — и не убежал. Наоборот — шагнул навстречу. Как будто ждал.
— Ты живой… ты живой, мой хороший… — шептала она, прижимая его к себе.
Масик был весь осмотрен на предмет повреждений, нос был намазан зеленкой. С тех пор он стал ее. Окончательно. Навсегда. Спал у головы, встречал у двери, ложился на грудь, когда она болела. А болела она часто. Давление, суставы, сердце. Но никому не говорила. Даже Саше. Он и так загружен.
Корм покупала хороший. Себе — что подешевле. Он ведь живой. Он ведь любит. Он ведь не может сам.
***
Саша звонил. Редко.
— Мам, как ты?
— Нормально, Сашенька. Работаю понемножку.
— Тебе ж нельзя…
— Ну а как же. Пенсия у меня не резиновая. Я справляюсь.
— Мам, я бы помог, но машину надо делать. И Лене на поездку: ты же знаешь, она так ждала ее... Я приеду на выходных. Обязательно.
— Приезжай. Мы с Масиком тоже тебя ждем.
Он не приезжал. То работа, то пробки, то Лена приболела. Она не обижалась. Нет. Просто иногда вечером ставила на стол перед Масиком вторую чашку чая. Шутливо. Чтобы он «не чувствовал себя одиноким».
***
30 декабря он позвонил.
— Мам, слушай… У нас тут будет Новый год большой. Родители Лены, тетя, дядя, племянники. И мы хотим, чтобы ты приехала. Ну, как положено. Мне неудобно — вся родня про семью мою спрашивает и все такое.
— А Масик?
— Ну… не знаю. Оставь ему еды. Ему же не в первый раз.
— Нет, Саша. Я не могу. Он теперь у меня один. Я не оставлю.
— Мам… ты чего! Ты не понимаешь, что это важно! Они — семья приличная. А я и так безотцовщина из хрущевки, сын санитарки, да еще мать на люди не вытащишь!
— Я не думала, что ты упрекать меня будешь. За то, что сама растила, без помощи ничьей. — Она горько улыбнулась.
— Да брось, я не упрекаю! Но ты же не хочешь ехать!
— А раньше почему ты не звал? Почему я вдруг понадобилась? Вы ведь и свадьбу сыграли “для своих” — без меня. И с родителями Лены я едва знакома. И Лена сама никогда не поднимется с тобой, когда ты приезжаешь. Приличная семья, говоришь — а я санитарка из хрущевки?!
Саша помолчал.
— Мам, ну Василий Петрович, отец Лены, все за тебя спрашивал. Нехорошо, говорит, у нас в семье принято иначе — родные должны общаться. Вот я и подумал…
— Спасибо, конечно, Василию Сергеевичу — хоть он поинтересовался матерью зятя. На третьем году знакомства с тобой. — Валентина Петровна вздохнула. — Может быть, после нового года и нужно встретиться. Но я не девочка на побегушках, чтобы по первому зову бегать. После нового года — может быть. А Новый год я встречаю дома. С Масиком. Это семейный праздник.
— Нуууу, мам .. Не ожидал!
Валентина Петровна не стало слушать, чего не ожидал сын. Она отключилась первая. — Пошли, Масик, на кухню. Селедку для шубы разделывать. Ты любишь селедку? Но котам нельзя!
***
Шум стоял такой, что звенело в ушах.
Лена смеялась с кузинами гостиной. Дети носились по коридору, пуская хлопушки. Теща расписывала, как в ее молодости «елки были настоящие, а не пластмассовые». Тесть наливал уже третью, хлопал по плечу.
Саша сидел за столом, глядя в бокал с шампанским, и чувствовал, как внутри что-то медленно опускается на дно. Не злость, не обида — глухая, тяжелая тень. Как будто в груди пустота, и она дышит.
— А твоя мама, — услышал он вдруг голос Лены, — вообще, молодец. Сама решила не приезжать. Учитывая, сколько нас тут… ну и возраст уже.
Саша поднял глаза.
— В каком смысле «молодец»?
— Ну… — Лена пожала плечами. — Сама понимает, что не в тему уже. Не обижайся, но правда — сейчас не до нее. Нам тут самим тесно, а она со своим котом и так новый год отметит…
Он встал. Молча.
— Саша?.. Ты куда?
— Я… скоро.
Он вышел в прихожую, накинул куртку, стянул с вешалки шарф. Снег валил хлопьями, крупными, как лепестки. На улице было тихо — совсем не так, как в квартире. Воздух обжигал лицо. Он шел быстро, почти не думая, будто ноги сами знали дорогу.
У круглосуточного супермаркета играла старая новогодняя песня. Внутри пахло мандаринами и выпечкой. Он стоял у полки с кормом, перебирая глазами упаковки, и вдруг вспомнил: мама всегда брала тот, где на обложке серый кот, почти как Масик.
Взял два пакета. Потом — торт. С вишней. Как в детстве. Тот, за которым они с мамой стояли в очереди в гастрономе на углу. Он был чуть размороженный, с запотевшей коробкой и кривой надписью «С Новым годом!» — от этого еще роднее.
На кассе пробили медленно, будто специально давая время подумать — точно ли ты уверен, что сейчас надо ехать?
Он был уверен.
Такси пообещали через час: таксисты тоже люли, особенно в маленьких городах. Новый год у них, как у всех. Он шел пешком. Сумка в руке, дыхание паром, снег ложится на плечи. И вот — родной такой дом. Панельный. Подъезд. Пятый этаж, звонок, обшарпанная дверь.
Тишина.
Он постоял. Потом позвонил. Один раз. Второй. Свет в глазке дрогнул. Через несколько секунд дверь открылась. Она стояла в теплой кофте, в тапках, с удивленным лицом и чуть растрепанными волосами.
— Саша?..
Он опустил глаза.
— Мам… Я… пришел. Новый год – семейный праздник. Прости.
Тишина. Только Масик где-то в комнате тихо мяукнул, как будто сказал: "Я ждал".
— Ты проходи, — сказала она наконец. Голос был теплый, но тихий. — Проходи, сынок. Тебе, наверное, холодно.
Он прошел. Поставил сумку на табурет. Достал торт, корм. Поставил на стол.
— Я… уехал от Лены. Там… ну, много людей. А ты одна. И Масик. А я… дурень, мам. Прости, что сразу не понял.
Она смотрела на него долго. Потом подошла. Обняла. Просто, без слов. Как только матери умеют — так, что у тебя подгибаются колени, и ты снова маленький, и все на свете становится неважным. Важно только это — что у тебя есть дом, и в нем тебя ждут. И любят. Несмотря ни на что.
Масик запрыгнул на стул рядом. Потерся о его руку и завибрировал каким-то особенным урчанием.
— Ну вот, — сказала мама. — Теперь все дома.
Чайник закипал. За окном падал снег. Медленно, беззвучно. Новый год уже наступил, но казалось — только сейчас все началось по-настоящему. С этого прихода. С этой тишины. С этой простоты.
Мама на стол поставила два бокала. Один — себе. Второй — ему. И маленькую чашечку молока — Масику.
— С Новым годом, Саша, — сказала она. — Спасибо, что пришел.
Он кивнул. Больше не мог говорить. Только смотрел. И помнил. И чувствовал — успел.