Яркой фигурой структурализма, применившей его методологические принципы к психоанализу Фрейда, был французский психиатр Жак Лакан (1901 — 1981). Лакан в юности был тесно связан с французским авангардом, в частности, с сюрреализмом, в определенный период увлекался идеями Гегеля в версии русского философа А. Кожева (1901 — 1968). Серьезное влияние оказали на Лакана также теории Гуссерля и Хайдеггера. Но более всего он следовал за линией Фрейда, которого старался очистить от последующих интерпретаций его учеников, и за структурной лингвистикой Соссюра (с большим вниманием к трудам Р. Якобсона и Н. Трубецкого). Применение структурализма Соссюра к системам родства Леви-Строссом, которого он часто цитирует, навела Лакана на построение своей собственной версии психоанализа, основанной на отождествлении бессознательного с языком. С этого постулата — «бессознательное структурировано как язык» — начинается его теория, и тождество языка с бессознательным выражает ее сущность.
Лакан оставил довольно мало письменных трудов, и основной массив его текстов известен через конспекты его учеников и последователей, которые годами участвовали в его практических семинарах. Это не случайно: для самого Лакана «быть» значило «говорить», откуда его неологизм — parlêtre, состоящий из соединения двух слов parler, говорить, и être, быть. Parlêtre — это «бытие-в-говорении». По Лакану, язык есть бытие, не его средство и не один из его аспектов, но само бытие как возможный максимум экзистенции, отпущенной человеку. В языке человек формулирует свои желания и их же в языке реализует; в языке он болеет, сообщает симптомы и одновременно лечится. Поэтому бытие-в-разговоре для Лакана представляло собой не только образовательную или терапевтическую практику, но и сам процесс экзистирования.
Для пояснения своих взглядов Лакан часто использовал математические формулы и примеры из топологии. Его излюбленным геометрическим объектом была лента Мёбиуса, которую он подолгу не выпускал из рук во время семинаров. Этот объект может служить емким символом французского рационализма, структурированного, начиная с французской схоластики, а быть может, и еще глубже в истории, с нарративов древних кельтских преданий, таким образом, что плавная, вполне связанная и суггестивная (на первый взгляд) речь мягко и незаметно с высочайшей искусностью гениальной софистики переходит с одного тезиса на прямо противоположный, блестяще используя весь арсенал риторических фигур. Сам Лакан владел искусством галльской риторики в совершенстве, что стало основанием культового поклонения со стороны учеников и последователей, но также вызвало зависть и яростную ненависть оппонентов. Сам Лакан сравнивал соотношение бессознательного и сознания с фигурой тора, где кольцо соответствует сознанию, а пустое пространство в центре — бессознательному. Как бы точка мышления ни двигалась по поверхности этого тора, она всегда остается на одной и той же стороне, хотя в разные моменты оказывается «объективно» на разных и даже прямо противоположных. Референтной базой остается лишь пустота в середине, но она внушает сознанию ужас, и поэтому выступает как чисто негативный ориентир, который, будучи негативным, ориентиром как раз являться и не может.
Другой излюбленной фигурой Лакана являлись кольца Борромео, родовой герб итальянского рода Борромео, представляющий собой три кольца, переплетенных друг с другом таким образом, что разделить их невозможно, не разорвав хотя бы одного из них. В христианском символизме Средневековья они иногда служили эмблемой Святой Троицы, а в цикле рыцарей Короля Артура символизировали неделимость рыцарей Круглого Стола (иногда этот символ заменялся трискелем или трехлепестковой свастикой). Аналог колец Борромео в форме трех переплетённых треугольников в дохристианской скандинавской культуре назывался valnknut, связывался с богом Одином и означал смерть и корни мирового древа Иггдразиль. У Лакана кольца Борромео служат метафорой неразрывного переплетения трех порядков, на которых строится его теория —
- порядок реального (le Réel),
- порядок воображаемого (l'Imaginaire),
- порядок символического (le Symbolique).
Термин «реальное» Лакан заимствует у Батая, понимая под ним то, что для конкретного индивидуального существа в самом последнем и самом чистом опыте есть его переживание себя как самого себя. У Батая реальное тождественно смерти. При этом Лакан отождествляет «реальное» с Es (Оно) Фрейда, видя в нем корневую структуру бессознательного, откуда проистекают основные, базовые желания.
Лакан следует за Спинозой, признавая три базовых аффекта — желание, удовольствие и неудовольствие, причем само бессознательное, у Лакана, активно, то есть способно не только хранить представления, образы и переживания, но и порождать базовые импульсы. Реальное в обычном случае плотно скрыто от человеческого сознания, с которым находится в привативном отношении: сознание есть систематическое отрицание реального, его ложная интерпретация, его подавление, бегство от него, война с ним. В этом Лакан строго следует за Фрейдом. Называя дно бессознательного «реальным», Лакан подчеркивает эпистемологическое значение психоанализа как метода, обращенного к тому, что есть в высшем и последнем смысле, давая своеобразное толкование онтологии. В реальном, по Лакану, Эрос и Танатос Фрейда совпадают.
Важно обратить внимание на то, что реальное у Лакана одновременно активно, действенно и целиком негативно. Оно не имеет собственной структуры кроме той, которая конституируются двумя другими порядками — по принципу диалектики дифференциалов и привативных оппозиций. В этом можно усмотреть влияние Гегеля и феномена негативности, тематизированного в лекциях А. Кожева, которые Лакан посещал. Реальное в чистом виде как чистое бессознательное есть могущество негатива, которое не является набором бессознательных архетипов (как у Юнга), но лишь полем активной привации, распространяющим свою недостаточность в виде желания, которое (как у Спинозы) является в первую очередь желанием желания (conatus), волей к воле, а следовательно, не хочет (чего-то), но только хочет хотеть, а значит, в последнем счете, ничего не хочет или, точнее, хочет ничто. Желание становится желанием чего-то только на стадии порядка символического, где формируется стыд и раскаяние и где оно приобретает форму и выражает свою негативность как желание запретного, выражаясь в ингибиции и комплексе, то есть в патологии. Само же желание есть желание ничего, ничтожность воли. Здесь мы видим созвучие негативности субъекта у Сартра и Камю.
Второй порядок — порядок воображаемого. Это — сфера языка как структуры. Язык представляет собой жесткие системы парадигмальных отношений, в которые человек вынужден помещать все свои действия, желания, себя самого. Язык представляет матрицу человека до его рождения, и начинает активно возделывать человека сразу после появления на свет: младенец слышит речь взрослых, и это поле сопровождает его вплоть до смерти. Лакан уподобляет язык гамаку, в котором человек и отдыхает, укачиваясь итерациями его привычных конструкций, и является пленником, так как строгие границы его дифференциалов (означаемого по Соссюру), отмеченные знаками, жестко детерминируют в человеке все его проявления, включая содержание его самого. Язык, по Лакану, абсолютно социален, а общество, в свою очередь, он трактует в духе Леви-Стросса как жесткую бинарную структуру родства. Тем самым, язык есть тот порядок, где бессознательное (реальное) подвергается жесткому структурированию и систематической тотальной репрессии. При этом на уровне воображаемого бессознательное не становится осознанным — в этом и заключается вся тонкость психоанализа: напротив, в языке реальное вообще исчезает, подменяясь воображаемым, причем воображаемым не индивидуумом, а самим языком. Хитрость мышления в том, что в его процессе мыслит не человек, а само мышление. Точно так же, не человек говорит на языке, но язык говорит сквозь человека и даже помимо него. В этом можно узнать отдаленный отблеск хайдеггеровской фигуры «Das Mаn». Структуры воображения воображают сами себя, навязывая страдательному реальному отчужденную социолингвистическую (семиологическую, по Соссюру) повестку дня, имеющую к реальному далекое и чаще всего конфликтное отношение, а строго говоря, вообще не имеющую никакого отношения.
Язык принципиально бессмысленен, так как самореферентен. Чтобы подчеркнуть это свойство порядка воображаемого, Лакан вводит неологизм «lalangue», представляющий собой контаминацию французского слова «la lange», «язык» и «laller», дословно «лепетать», «произносить бессмысленные звуки», как делает ребенок с 3-х месяцев до начала овладения речью. В этом пред-языке (lalangue), «речи-лепете» проявляется сущность языка как такового, который есть, в конечном счете, не что иное, как завуалированный «лепет». И это снова можно воспринять как отсылку к Хайдеггере и его «Gerede», «болтовни», как типичного мышления/говорения Das Man’а[1].
Третьим порядком является символическое, в котором — как в области знака в структурной лингвистике — осуществляется связь между двумя множествами (первыми порядками): воображаемым и реальным. Символическое есть зона слабых, проблемных и обнаруживающихся чаще всего лишь в эвидентных психических расстройствах связей между реальностью бессознательного и воображаемым (структурами языка). Сам Фрейд описывает их как феномены оговорок или речевых дисфункций, обнажающих механизм «работы подсознания», которая, не прекращаясь ни на миг, ведется в глубине психики параллельно рациональной деятельности и чаще всего внешне никак с ней не связана. Лишь при сбоях технического функционирования рассудка подсознание более прямо говорит о том, чего оно хочет, чего страшится, от чего страдает, что его мучит. Психотические и невротические расстройства, и широкая номенклатура психических заболеваний проявляются (как считал поздний Фрейд, и что абсолютизирует Лакан) прежде всего в речи. Это и есть порядок символического: в нем область реального, практически автономно функционирующего, и область воображаемого, также автономно производящая непрерывный дискурс, скользящий по всей поверхности тора (или ленты Мёбиуса), причудливо соприкасаются друг с другом, образуя третее кольцо Боромео, представляющее собой еще одну, почти полностью автономную, структуру, состоящую из символических рядов.
Символическое есть поле приобретения желанием содержания, но еще не целиком оформленного в позитивные структуры на уровне языка, где полностью устраняется реальное «Я» (желающее), заменяясь воображаемым «Я», которое конституируется тем, что можно желать и нужно желать, и соответственно, тем, кто «правильно» желает и желает именно того, что требуется желать. Символическое поэтому есть область оформленного бессознательного, представленного впервые в «позитивных» терминах (в сравнении с чистой негативностью желания на уровне реального, представляющего собой чистый ужас), но таких, которые еще хранят на себе отпечаток изначальной тьмы. Поэтому символический порядок есть порядок заболевания и патологии. Здесь желание структурируется как запретное, предосудительное, порочное, мучительное, требующее наказания, порицания, осуждения, раскаяния и подавления. Не имеющее никаких качеств, то есть никакое (бездонное, сверхужасное), желание на уровне реального становится плохим, порочным, греховным желанием на уровне символического, чтобы на уровне воображаемого превратиться в тщательное отцензурированное и примлемое легитимное желание — принять пищу, выйти замуж, дождаться авиарейса или победить в конкурентной борьбе. Самое сильное желание — это самое пустое желание, то есть желание настолько желающее, что оно — от ощущения своей тотальной и бесконечной пустоты — не может канализироваться ни во что конкретное. Оно ослабевает на уровне символического порядка, проходя по фильтрационным лабиринтам патологии. И наконец, окончательно рассеивается — вместе с полной утратой субъекта — в зоне воображаемого, где желаемое и желающий становятся полностью автономными автоматическими моментами единой тотально отчужденной структуры.
Фигура тора в топологии Лакана играет принципиальную роль.
Следует обратить внимание на то, что эта фигура синонимична образу змеи, кусающей свой хвост, оуроборосу (по-гречески, οὐροβόρος ὄφις змея, кусающая свой хвост). А эта фигура, в свою очередь, символизирует хаос, материю и служит приоритетным символом Великой Матери.
В торе (оуробуросе)
- внутренняя пустота относится к порядку реального (сущность реального в том, что оно есть чистое ничто);
- внешняя сторона, обращенная вовне есть порядок воображаемого;
- а внутренняя — порядок символического.
Каждый из порядков напрямую сопряжен с соседними, но при переходе от одного к другому любой элемент (квант сознания) приобретает природу именно того порядка, в котором он находится.
Так, в порядке реального, где, по Лакану, и наличествует «Я» (строго негативный субъект), желание есть желание желания, то есть чистая смерть; оно не есть желание чего-то, так как любой объект желания, реальное, будучи самой смертью и чистой негативностью (активной пустотой), немедленно уничтожило бы.
В порядке символического желание есть уже желание чего-то, но всегда не того, что можно и нужно, то есть, оно всегда болезненное желание запретного, постыдное и предосудительное желание. Важно, что оно является таковым не из-за цензуры рассудка (как у Фрейда), а в силу самой структуры порядка символического: желание на уровне символического не может себе признаться в своей подлинной природе — как абсолютный негатив желания смерти — в обоих смыслах, и как желания чего (смерти) и как желания кого (смерти). Это знание невыносимо, и поэтому символическое драпирует ужас желания (поднимающегося из реального) в ложные формы желания запретного, болезненного, постыдного, то есть в симптом. Символизм для психоанализа, начиная с Фрейда, заключается в том, что ничто из наличествующего в качестве символа не означает само себя (в отличие от автореферентной семантики воображаемого), а всего лишь указывает на нечто еще, чего не содержится в самом символе. В этом и состоит смысл символа — обозначать нечто иное, нежели он сам. При этом для Лакана болезненность желания вытекает из самого порядка символического, в котором оно оказывается, поднявшись из реального. Здорового желания не существует, как не существует того желаемого, которое утверждается как таковое: это всегда символ другого желания, всегда болезненного, паталогичного и предосудительного, в котором стыдно признаться. И не потому, что его объект запретен, в потому, что чувство стыда и патологии есть свойство регистра символического как такового. Здесь всякое явно желаемое есть символ сокрытого желаемого, и эта диалектика воплощена в религиозной культуре в остром чувстве греха и греховности, а в секулярных обществах — в стыде и болезненности.
Когда желание переходит на уровень воображаемого (оказываясь в зазеркалье), оно перестает быть «своим» желанием (которым оно в полной мере является на уровне реального и отчасти на уровне символического) и становится желанием «кого-то еще». В порядке воображаемого желающий и желаемый конституируются семантическими полями языка как общества. Желаемое как легитимное на уровне воображаемого конституируется вместе с желающим как легитимным, то есть вместе с воображаемым (нормативным) «Я». Того, чего можно и нужно хотеть, как раз совершенно не хочется. Здесь вступает в дело совершенно иная структура: если в порядке символического желание (негативного субъекта) заведомо снимало (убивало) любой объект, в порядке воображаемого, напротив, любой объект убивает желание, утверждая на его место долг, порядок, необходимость, соответствие и т.д.
Лишь в порядке символического, где «Я» хочет не того, чего хочет, и от этого страдает, сохраняется определенный баланс между реальным и воображаемым, составляя бесконечное содержание психической жизни, как тотальной и развернутой, пройденной миллионы раз по тем же или несколько отклоняющимся маршрутам, истории болезни.
Все три порядка впервые приходят друг с другом в активное и чаще всего чреватое завязями психозов, неврозов и перверсий отношение на стадии зеркала, которая у ребенка наступает в период 6-18 месяцев, когда он переживает опыт знакомства со своим зеркальным отражением, понимая, что имеет дело с дублем самого себя[2]. Тогда в процессе опыта расщепления формируется его воображаемое «Я» (порядок воображаемого), олицетворяемое в отражении; параллельно — как тайная и невидимая оппозиция — фиксируется реальное «Я» как негативное невидимое нечто (на самом деле, ничто), а также закладывается структура их соотношения в форме символических проекций, ракурсов, углов зрения, дополнительных фигур (мать, стоящая рядом и отражающаяся в зеркале — говорящая «смотри, это ты») и т.д. Игра трех порядков, каждый из которых почти полностью автономен, но дифференцируется лишь посредством символического, составляет индивидуальное содержание психоаналитической биографии индивидуума.
По Фрейду, голос бессознательного, раздающийся напрямую в области сознания (как института цензуры и подавления), выражается в симптоме, бывающем трех видов — невротической, психотический и первертный. Слушая речь пациента, Фрейд предлагает аналитику классифицировать симптом и на этом основании проводить расширенный поиск коннотаций — т.е. выяснять какое желание, какая травма или какая парадигмальная ситуация детства настойчиво проигрывается бессознательным, стремясь вырваться наружу. Тем самым, Фрейд исходит из двух предпосылок: нормативная структура сознания, которую необходимо поддержать, сняв, исправив или, как минимум, подправив патологию, и позитивная структура желания (Оно), которую стоит осмыслить или даже освободить. Отсюда знаменитое выражение Фрейда, «наша задача поставить Я там, где стояло Оно». Лакан же существенно более нюансирован в своем подходе: для него сознание гипердетерминировано языком (является структурой), а значит, полностью отчуждено; при этом реальное, выступающее как негативное, целиком отрицательно, хотя и активно, поэтому его освобождение невозможно, так как и оно детерминировано полностью структурами (только привативным образом). Желание не хочет того, что делает, оно хочет лишь сказать, что ему не достает того, чего не достает и что в этом недостатке состоит оно само. Поэтому вместо наивной концепции о подавлении желаний, предполагающей, однако, возможность их реализации, Лакан оперирует с понятием негативных желаний, которые реализовать вообще невозможно и не нужно, так как в этом и состоит их активность и их спонтанная жизненность. На уровне порядка символического человек хочет только того, что не может получить, и он хочет именно этого и именно потому что не может, и прекрасно это в тайне от самого себя «осознает». На уровне воображаемого этому соответствует совершенно отчуждённая «идеализация», где язык говорит о чем-то совершенно ином, не имеющем к принципиально нереализуемому желания вообще никакого отношения, но именно из того, что оно вообще нереализуемо, дискурс воображаемого и черпает свою силу и свою устойчивость.
Такая существенная поправка к Фрейду, приводит Лакана к новому концепту, который он называет экзотическим термином «sinthome» в отличие от симптома (σύμπτομα по-гречески — случай, совпадение, признак), уверяя, что так это слово писалось в средневековой латыни. «Синтом» есть четвертая форма выражения реального в символическом в отличие от трех фрейдистских — психотической, невротический и первертной. Как иллюстрацию Лакан берет роман «Улисс»[3] ирландского писателя Джеймса Джойса, где, по Лакану, мы имеем дело с активным проявлением раскрепощенного символического в письме, но при этом спонтанность и автореферентность не носит откровенно патологического характера и не сводится ни к одному из фрейдовских симптомов (поэтому слово «симптом» в классическом понимание здесь и не уместно). Поток сознания автора «Улисса» свободно циркулирует ровно в сфере символического, почти не касаясь ни реального (с его ужасом), ни воображаемого (с его отчужденностью). Язык Джойса это бессознательный язык, проговаривающий символическое в изящной равноудалении от двух других колец Борромео. В этом он не симптоматичен, но синтоматичен, поскольку не волнуется несбыточностью своей символичности, а значит, и не выливается в болезнь. «Улисс» идеальный образец lalangue, практика которого наделена колоссальным и действенным терапевтическим эффектом.
Обобщая, Лакан выдвигает следующую гипотезу: нормой соотношения всех трех порядков — реального, символического и воображаемого — является не прямое вскрытие реального, не излечение структуры от болезненного присутствия бессознательного (хрупкого страдающего реального символического «Я»), и не их примирение в символическом, но всегда индивидуальная работа всех трех порядков, развёртывающаяся по спонтанной логике, не требующей никакого жесткого нормативного вмешательства. Если Фрейд намекал, что полное излечение от психических расстройств невозможно, и задача психоаналитика лишь облегчить страдания пациента, то Лакан идет дальше и предлагает рассматривать «норму» или относительное психическое здоровье как частный случай безумия, что радикально меняет цели, задачи и саму врачебную этику психоаналитика, делая его не референтной инстанцией, но простым соучастником принципиально бессмысленной и бесцельной работы всегда индивидуального вращения кругов Борромео.
Весьма характерны политические взгляды Лакана. Представителями левой интеллигенции 60-х годов ХХ века Лакан воспринимался как революционная фигура, подрывающая основы доминирующей буржуазной идеологии (разоблачая ее как навязчивый и репрессивный лепет). Вместе с тем, Лакан голосовал за де Голля, а сторонникам перманентной революции, выступающим против отчуждения социализма в бюрократической системе, возражал, что любой рывок бессознательного, низвергающий структуры, как всплеск патологии в психотическом, невротическом или перверсивном кризисе (а именно этим, с его точки зрения, и является революция), всегда заканчивается установлением нового типа рациональности (с необходимостью репрессивной и «лепечущей» — lalangue), с чем Лакан призывал смиряться как с неизбежным — в системе колец Борромео — кольцом порядка воображаемого.
Топика Лакана полностью вписывается в контекст последовательного структурализма. Хотя сам Лакан предпочитает говорить о равнозначности колец Борромео, его топика вполне может быть прочитана вертикально.
Эта схема поясняет позицию Лакана в отношении Политического, которое Лакан относит полностью к порядку воображаемого. Три порядка синхронны и принципиально неизменны. Но в то же самое время они суть непрерывный процесс. В ходе этого процесса, протекающего сразу на трех уровнях, всё всё время меняется, и всё остается тем же самым. Причем, между порядками также существуют коммуникации, фазовые переходы (как в веществе). Но после того, как переход произошел, мы имеем дело уже со структурой другого слоя. Поэтому изменение конфигурации структур (в первую очередь, воображаемого, но и символического также, а в структуре реального ничего изменить нельзя, так как она есть чистое ничто) будет заведомо вписано в сами эти структуры. Если желание на уровне символического потребует своей легитимации в режиме воображаемого (чтобы сделать легальным то, чтобы было запретным), это же желание мгновенно перестанет быть желанием символическим и желанием символического (запретным желанием) и перестанет быть желанием вообще, именно потому, что вся его жизненность и вся его «желанность» состоит в его болезненности (запретности). Как только свобода становится законом, она перестает быть свободой и превращается в необходимость. Как только желание перестает быть постыдным и запретным, оно теряет свою связь с негативным субъектом (с порядком реального) и превращается в отчуждение — когда тот, кому разрешили хотеть чего-то, больше этого не хочет, а хочет либо того, чего ему еще не разрешили, либо не хочет вообще ничего. Но тогда перестроенный порядок воображаемого начинает давить на личность: то, что тебе разрешено, тебе следовало бы осуществлять. В конце концов, свобода (в режиме воображаемого) становится полем принуждения к свободе — как в либерализме, особенно в его последней тоталитарной глобалистской стадии. Лакан не против и этого, так как порядок воображаемого не может не быть тоталитарным, и одновременно не может не быть вообще. Какое бы содержание ни вбрасывало в него символическое, воображаемое всегда трансформирует его природу: так замерзшая вода есть лед и глупо требовать от нее текучести, равно как трудно требовать текучести от пара.
Это замечание помогает понять принципиально отличие структурализма (к которому относится Лакан) от пострстурктурализма (представленного такими яркими мыслителям Постмодерна, как Деррида и Делёз): для структуралистов изменение (как принципиальное изменение) невозможно, равно как и прогресс и революция, которые суть не более, чем эпизоды коллапса в устойчивой, но всегда динамичной и всегда болезненной системе одного и того же. Постструктуралисты , отталкиваясь от такой модели, ставили своей целью преодолеть статичную вертикальную топику, и забегая вперед, вполне можно догадаться, что главной зоной внимания для них станет порядок символического, который и будет перетолковываться в отличном от лакановского ключе. Не подвергнув демонтажу топику Лакана, не свернув три порядка в один (или два?), перейти к постструктурализму и новой динамике (а значит, сохранить этику революции, принципиальную для левых) невозможно. В этом и состоит философская стратегия Постмодерна.
Источники и примечания
[1] Дугин А.Г. Мартин Хайдеггер. Последний Бог. Указ. соч.
[2] Интересно отметить, что в символическом комплексе древнейших изображений ближневосточной богини Кибелы, именно зеркало является ее наиболее устойчивым и архаичным атрибутом. Тема зеркала обыгрывается в «Орфее» Ж. Кокто и в «Логике смысла» Делёза. См. Bossert H. Th. Die Welt des Orients. Göttingen: Vanden- hoeck & Ruprech, 1947. P. 349 ff.
[3] Джойс Д. Улисс. М.: Республика, 1993.