Вы когда-нибудь говорили с живым призраком? Я – нет. Но иногда, читая документы о Собиборе, ощущаю именно это, как будто беседую с людьми, которые по всем естественным законам должны были превратиться в дым и пепел, но каким-то удивительным образом остались среди нас.
14 октября 1943 года, лагерь Собибор. Самый обычный день для немецких захватчиков: очередная партия евреев поступила в утилизацию. Нет, не "евреев", конечно. В документах Рейха их именовали "штюками" – от немецкого "das Stück", что значит "штука", "предмет", "единица". Удобно и гигиенично – вместо "ликвидировано 250 тысяч человек" можно написать "обработано 250 тысяч штюков".
Впрочем, утро 14 октября ничем не выделялось из череды лагерных будней. Охрана на вышках позёвывает, собаки гавкают в вольерах, эсэсовцы поглядывают на часы, ведь скоро обед. После него плановый визит в столярную мастерскую, ведь там узники делают новую мебель для офицерского казино. И никто, даже Всевышний, не мог предположить, что в тот день из Собибора вырвутся на свободу 300 человек, а сама "фабрика" будет уничтожена подчистую и сравнена с землёй собственными создателями.
Из этих беглецов лишь 53 доживут до окончания войны, а остальные сгинут в лесах и болотах Польши. Но для истории главное не сколько выжило, а что вообще кто-то смог выжить. Потому что лагерь Собибор был запроектирован и построен так, чтобы оттуда не вышел никто и никогда. Ни один, даже самый отмороженный букмекер не принял бы ставку на успех восстания в этом аду. И только один человек поверил, что невозможное возможно. Звали его Александр Аронович Печерский.
Администратор
А кем вообще был этот Печерский до всего случившегося? Обычный совесткий гражданин. Родился он в 1909 году в Кременчуге, вырос в Ростове, любил музыку и театр, потому и окончил музыкальную школу по классу фортепиано. Потом стал администратором в Доме культуры.
Да-да, тот самый человек, который организует самодеятельность и бегает по кабинетам, выбивая финансирование на новые шторы для сцены. Поклонник Шопена, который дирижирует хором студентов и выписывает на доску для рисования афиши "Концерт-лекция о творчестве Бетховена, явка строго обязательна, с комсомольским приветом".
Да, жизнь, интересная штука. Порой случается, что человек, раскладывающий по папочкам бумажки 20 лет подряд, вдруг проявляет такой сногсшибательный талант к экстремальным решениям, что просто умом не понять. Именно таким был Александр Печерский – администратор, затем лейтенант, потом военнопленный, а впоследствии организатор единственного успешного восстания в немецком лагере за всю Вторую мировую войну.
Александру Ароновичу был тридцать один год, когда он попал в плен под Вязьмой в октябре 1941-го. Не мальчишка, но и не старик. Со здоровьем, впрочем, не задалось. Он тут же подхватил тиф, но каким-то чудом сумел это скрыть. Больных тифом немцы пускали в расход сразу и без раздумий.
Потом была неудачная попытка побега. Штрафной лагерь в Борисове, затем Минск. Там, во время очередного медосмотра, вскрылось, что Печерский еврей. Это был провал. Как сказали бы сейчас — "полный трындец". Еврей и офицер в одном флаконе, это две смертные казни с особой жестокостью на выбор.
Его отправили в секретный подвал, где держали узников в полной темноте, без еды и практически без воды. Наверное, уже тогда Печерский начал понимать, что такое мир, в котором право на существование определяется формой носа.
После подвала его перевели в рабочий лагерь СС, а 18 сентября 1943 года в составе других евреев-военнопленных погрузили в поезд. Финальный пункт назначения состава был Собибор, один из шести лагерей, созданных немцами на территории оккупированной Польши. Уровень "выживаемости" в таких лагерях был равен нулю целых и нулю десятых. В общем, шансов не было. Вообще.
Петля на шее
Собибор, кстати, не совсем обычный лагерь. Это даже не лагерь в привычном понимании слова, а скорее действительно «фабрика смерти». Никаких дополнительных функций вроде промышленного производства для военных нужд Рейха – только конвейерная утилизация человеческого материала, непригодного для Новой Европы: евреев, цыган, советских военнопленных.
Процесс был отлажен до зубовного скрежета. Новоприбывших сначала сортировали: крепкие мужчины и женщины отбирались для хозяйственных работ (примерно 1 из 25), остальных отправляли в газовые камеры. Две трети попадали туда в течение первых полутора часов, даже не успев осознать, что вообще происходит.
Попытки побега из Собибора, это отдельная песня скорби и отчаяния. Вокруг лагеря в три ряда проходила колючая проволока высотой три метра. За последним рядом располагалась пятнадцатиметровая полоса с минами. Потом ров с водой, и снова заграждения. Сторожевые вышки с пулемётами размещались каждые 50 метров. Охрана состояла из 120-150 солдат, а в нескольких километрах сидел резерв ещё из 120 человек, так, на случай "непредвиденных обстоятельств".
И вот в этот ад из преисподней попадает наш администратор-пианист Печерский.
Архитектура восстания
Важно понимать, что в Собиборе уже и раньше были попытки побегов. Все они заканчивались провалом. Более того, каждая неудачная попытка имела коллективные последствия. Нацисты расстреливали десятки заключённых "для профилактики" и устрашения.
К моменту появления Печерского в лагере уже даже существовала подпольная группа, которую возглавлял польский еврей Леон Фельдхендлер. Но у этой группы не было чёткого плана действий. Кто-то предлагал копать подкоп (и это в условиях постоянного наблюдения охраны), кто-то хотел попытаться перерезать проволоку (и потом как-то преодолеть минное поле и далее). Всё это было сродни попыткам спилить тюремную решётку шоколадной конфеткой.
Печерского сразу подключили к этому "подполью" как офицера с боевым опытом. И первое, что он понял: бежать надо всем вместе или не бежать вообще. Индивидуальные попытки обречены на провал и погубят других.
Здесь проявилась первая особенность мышления Печерского. Он видел не отдельных людей, а систему. Система лагеря была слабее, чем система охраны. Значит, нужно сначала сломать систему изнутри, а потом уже прорываться наружу. Интересно, откуда у театрального администратора такое нестандартное мышление? Военная подготовка? Вряд ли. Скорее, природный талант стратега, умевший проявиться только в экстремальных условиях.
Печерский придумал план, который был настолько безумен, что в принципе мог сработать. На первом этапе не стрелять, не поднимать шум, а планомерно и тихо уничтожать офицеров СС, приглашая их в мастерские якобы для примерки формы или просмотра новой мебели. Когда большинство офицеров будет ликвидировано, перерезать связь с внешним миром, захватить склад оружия и прорываться на свободу.
Для уничтожения эсэсовцев Печерский выбрал самое простое и доступное оружие – топоры и заточенные инструменты. В каждой мастерской заключённые делали самодельные ножи, точили лопаты, прятали топоры. Иногда примитивные инструменты эффективнее автоматического оружия, если знать, как их применить.
Время пошло
14 октября 1943 года, 15:30. В лагере начинают происходить события, которые даже сейчас, спустя чуть больше 80 лет, читать страшно и дико.
Печерский отправляет трёх человек во второй сектор лагеря, где работают четыре эсэсовца. Тем поручено в течение 25 минут по одиночке заманить и ликвидировать немцев. Всё должно закончиться к 15:55.
В 15:55 группа заключённых перерезает связь с внешним миром и резервной охраной.
В 16:00 начинается основное действие. Офицеров СС приглашают в мастерские якобы для примерки одежды или осмотра новой мебели. Каждому назначено своё время с интервалом в 5-10 минут. Как только офицер переступает порог мастерской и наклоняется над столом, его оглушают ударом по голове, а потом добивают топором.
Печерский лично "обработал" гауптштурмфюрера СС Иоганна Нимана. Как только тот наклонился над образцами ткани, правосудие свершилось.
За час таким "кустарным" методом было ликвидировано 12 эсэсовцев из командного состава лагеря. План работал как швейцарские часы, пока не произошло непредвиденное: один из заключённых, Генрих Энгель, вне плана прихлопнул в гараже унтершарфюрера Бекмана, и его тело было обнаружено.
Поняв, что внезапность утрачена, Печерский дал команду на немедленный прорыв. Колонна заключённых, будто бы построенных на вечернюю поверку, с криками "Ура!" рванула к воротам и дальше к ограждениям лагеря.
Проволока, мины и пули
То, что произошло дальше, правильнее было бы называть не "побегом", а "прорывом". Люди бежали через минное поле, бросая перед собой доски, одеяла, куртки, всё, что могло спасти от взрыва или помочь преодолеть колючую проволоку.
Некоторые из бегущих, чтобы проделать проход для других, бросались прямо на мины и погибали. Такое самопожертвование невозможно объяснить рациональными соображениями, только крайней степенью отчаяния и желанием нанести последний удар системе, обрёкшей тебя на смерть.
На минах и от пуль погибли около 80 человек. Ещё 170 бежавших были позднее пойманы немцами и казнены. Около 130 человек вообще не смогли бежать из-за болезни или иных причин, но и их расстреляли на следующий день. Это к вопросу о том, правильно ли было принимать решение о коллективном побеге, зная, что многие погибнут. Расправа была предопределена для всех, и Печерский, по крайней мере, дал части людей шанс на жизнь.
320 человек смогли добраться до леса. А дальше начались недели блужданий по враждебной территории. Многих из беглецов выдали местные жители.
Немцы организовали настоящую облаву на беглецов и всех пойманных казнили на месте. Чудом можно считать, что хоть кто-то вообще выжил в этой мясорубке. В итоге до конца войны дожили 53 человека из числа бежавших.
Сам Печерский с группой из 8 человек перешёл Западный Буг и вышел к советским партизанам в Белоруссии. Там он воевал в отряде имени Щорса до 1944 года, пока советские войска не освободили территорию.
А лагерь Собибор, напугавший нацистов дерзким побегом, по приказу Гиммлера был немедленно стёрт с лица земли. Здания снесли, землю перепахали и посадили молодой лес, как будто пытались скрыть следы своих преступлений не только от мира, но и от собственной совести (если таковая вообще имелась).
Герой без признания
Эпилог этой истории мог бы быть таким: вернувшись на родину, Печерский был осыпан наградами, его именем названы улицы, его жизнеописание вошло в учебники истории, а по книге воспоминаний сняли блокбастер с (на усмотрение читателя) в главной роли.
Но мы же говорим об СССР, где логика общепринятых представлений о справедливости часто делала кульбит и приземлялась вверх тормашками.
Вернувшись из адского пекла Собибора Печерский угодил в лапы СМЕРШа (контрразведка, от которой потели ладони даже у невиновных).
Каким-то чудом его не отправили в ГУЛАГ, зато он попал в штурмовой стрелковый батальон, где вчерашние пленные и проштрафившиеся командиры могли "искупить вину кровью".
Однако судьба, вдоволь наиздевавшись над Печерским, вдруг подкинула ему странный бонус. Командиром этого батальона оказался майор Андреев, человек, у которого мозги были на месте. Услышав рассказ о Собиборе, он так проникся историей Печерского, что фактически пошёл на должностное преступление: отпустил "штрафника" в Москву без сопровождения. При том, что за такое самоуправство сам Андреев легко мог оказаться в соседнем штрафбате, а то и под трибуналом.
В столице Печерский попал в Комиссию по расследованию нацистских зверств, где его рассказ услышали два советских писателя — Павел Антокольский и Вениамин Каверин. Они-то и превратили историю побега в очерк, опубликованный в журнале "Знамя".
Очерк даже попал в сборник "Чёрная книга", над которым корпели Илья Эренбург и Василий Гроссман. Но тут уже вступили в бой церберы идеологии: сборник был зарублен цензурой в 1947 году.
После всех этих передряг бывший заключенный вернулся на родину в Ростов и устроился администратором в Театр музыкальной комедии. Он женился, и казалось бы, нашёл тихую гавань, где можно зализать раны и жить незаметно.
Но нет, в 1948-м грянула кампания по истреблению "безродных космополитов". Печерского вышвырнули из театра. Пять лет он сидел без работы, живя на скудную зарплату жены.
Только после того, как Сталина не стало в 1953-м, Александру Ароновичу удалось устроиться на машиностроительный завод. И дальше потянулись годы простого советского существования. Ни орденов, ни почестей, ни памятных мероприятий. Страна предпочитала делать вид, что никакого Собибора не было, а если и был, то его брали штурмом гвардейские части, а не какие-то там полуголодные евреи.
В 1963-м жизнь снова напомнила о себе трагическим эхом прошлого. Печерского вызвали свидетелем на суд над охранниками Собибора. А потом к нему в Ростов приехал Томас Блатт, один из тех, кто бежал из лагеря смерти. Бесхитростный вопрос Блатта — "Твой подвиг получил признание?" — вызвал у Печерского только горькую усмешку:
"О да, меня щедро наградили. Сперва арестовали, потом заклеймили предателем за то, что попал в плен. И только когда иностранцы начали задавать вопросы о моей судьбе, меня соизволили выпустить".
Ирония истории
Печерский ушёл из жизни в 1990 году, немного не дотянув до развала СССР. Примечательно, что через три года в Голливуде сняли фильм "Побег из Собибора", где роль главного героя сыграл Рутгер Хауэр (получивший за неё "Золотой глобус").
По иронии судьбы, его подвиг оказался более известен на Западе, чем на родине. Улица Печерского есть в израильском городе Цфате, а в Ростове-на-Дону мемориальная доска на доме, где он жил, появилась только в 2007 году, через 17 лет после его ухода из жизни. В 2016 году ему всё-таки посмертно вручили орден Мужества. Лучше поздно, как говорится, чем никогда.
А что же наш кинематограф? В 2018 году вышел российский фильм "Собибор" (режиссёрский дебют Константина Хабенского).
Наследие победителя: жизнь после смерти
Завершая эту историю, я часто думаю о том, что значит подвиг Печерского для нас сегодня. Казалось бы, всё это было так давно. Другая война, другая страна, другие люди. Но есть вещи, которые не меняются со временем.
Когда я смотрю на биографию Александра Печерского, я вижу не столько героизм (хотя его там с избытком), сколько потрясающую этическую цельность. Оказавшись в условиях, где система ломала людей психологически ещё до физического уничтожения, он не просто выжил, он сохранил в себе человека.
То, что совершили Печерский и другие участники восстания, выходит далеко за рамки обычного героизма. Это был вызов самой системе уничтожения, доказательство того, что даже в самых страшных условиях человек может сопротивляться и побеждать.