Михаил приподнялся и бросил взгляд на женщину. Она, казалось, улыбалась во сне, а затем её веки распахнулись.
· Уже уходишь?
· Да, нужно заехать в гараж, мать просила привезти картошку. – Ему совершенно не хотелось покидать это место, он с удовольствием бы остался. Он снова опустился на подушку, и его рука, скользнув под одеяло, ласково коснулась её нежной кожи.
· Давай, а то опоздаешь.
· Сейчас, минутку, – и он крепче прижал её к себе. Прошло около десяти минут, и он резко вскочил. Она сквозь прикрытые ресницы различила лишь неясный контур его спины, напоминавший треугольник. С восхищением промелькнула мысль: "Какой же он всё-таки красивый". Он быстро принял душ и оделся. Его вещи лежали на своих обычных местах – он никогда не позволял себе разбрасывать их, даже находясь в гостях.
Свою жену Михаил давно и машинально называл "бабулей", благодаря лёгкой руке свояка. Однажды, во время семейного торжества, тот обратился к Михаилу с вопросом:
· А где твоя бабуля? Моя скоро подойдёт…
Тогда это прозвище прозвучало как-то странно, но потом Михаил подумал: а почему бы и нет? Пожилая, с проседью в волосах, невысокого роста, с небольшой складкой на шее. Дома она всегда надевала передник и передвигалась по квартире медленно, словно плавая в ней. Так почему бы и не "бабуля"? Это слово прижилось, как будто она всегда ею и была, а не молодой и привлекательной Людмилой. Она знала, что за глаза он её так называет, и не обижалась.
· Конечно, бабуля, а кто же ещё? Вон сколько у нас внуков. – И, смеясь, добавляла, - А сам-то, сам! Посмотрите на него, настоящий дед, голова почти вся седая, - и шутливо трепала его по редеющим волосам. – Лысина на макушке всё больше и больше. Укатали его годы, своё он уже отбегал!
· Да лысина-то не от возраста, – подхватывал пьяный свояк. – От чужих подушек… Разговор принимал нежелательный оборот, и Михаил старался его прервать.
· Да ладно вам. Дед, так дед, что тут спорить. Лучше расскажи, как рыбалка, - обращался он к свояку. – Вот выйду на пенсию, буду с тобой рыбачить.
· Бабка за дедку, дедка за репку… - затягивал свояк свою любимую песню.
Наверное, Михаил и сам поверил бы в свою старость, в то, что всё самое интересное уже позади, и остаётся только с грустью наблюдать за чужими радостями по телевизору, если бы не встретил свою последнюю любовь.
· Что? Дед? Какой ты дед! Забудь об этом. В тебе ещё полно сил и возможностей! А твоё мастерство… Мы ещё успеем запрыгнуть в уходящий поезд и покататься вдоволь.
Она, будучи сама в зрелом возрасте, не чувствовала возраста и заражала этим Михаила. Особенно ему льстили слова о его "мастерстве" – как любая похвала за хорошо выполненную работу. Сначала она была одной из многих случайных женщин, с которыми он встречался, но со временем осталась практически единственной.
Была ли это любовь? Само слово "любовь" отсутствовало в словаре Михаила, так как он не видел в нём практического смысла. Его жизнь состояла из действий, конкретных дел, которые требовали обстоятельства. Он к этому привык, и его это устраивало.
А слово "любовь" – такое неопределённое – не находило места в его упорядоченной жизни. Он точно знал, что хочет быть с ней рядом, а любовь это или нет, его не волновало. Он не думал о ней постоянно. В его повседневной жизни эта женщина была чем-то лишним. Существовала другая – жена, которая каждое утро готовила ему завтрак и собирала бутерброды на работу, стирала его вещи, которая была воплощением его дома, его убежища, где он мог спрятаться от проблем, в чьё тепло он придёт, когда станет старым и немощным.
А пока, пока она была просто частью его жизни, настолько привычной, необходимой и естественной, что он не представлял её отдельно от себя, как, например, руку или ногу, которые мы не замечаем, пока не потеряем. Нет, она не всегда была такой. Он женился не по любви, скорее его женили. Мать, видя, как сын проводит время, настойчиво и печально повторяла:
· Женился бы ты, сынок. А то ведь умру, и внуков не понянчу, - и слёзы подступали к её глазам.
В глазах других родственников он тоже видел немой упрёк. Девушки, с которыми он встречался, казались ему неподходящими для семейной жизни, и он согласился с выбором родных. Их первая брачная ночь врезалась ему в память навсегда. Он протянул руку, чтобы обнять её, и почувствовал, что она вся дрожит. От его прикосновения её тело судорожно дёрнулось. Она напоминала маленькую птичку, пойманную в его руки, – серый, мягкий комочек, трепещущий от страха. Острая жалость пронзила Михаила, и он разжал руку – лети, куда хочешь. Так и сейчас – он убрал свою руку и прошептал в подушку, в которую она уткнулась лицом:
· Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Мы просто полежим и поговорим.
Она немного отодвинулась и перестала дрожать. Ему хотелось лишь приласкать её, успокоить. Но, чувствуя, как она вздрагивает от каждого его случайного прикосновения, он отстранился ещё больше и начал рассказывать про отца, про мать, про брата и сестёр. Она молча слушала, но когда он замолкал, думая, что она уснула, тихонько произносила: "Ну…". Набравшись смелости, она начала что-то спрашивать, но содрогалась каждый раз, когда он случайно задевал её. И тогда он виновато отодвигался вновь.
Михаил упустил момент, когда сон сморил его и когда уснула она. Время словно замерло где-то между четырьмя и пятью часами утра. Громкие голоса за дверью вырвали их из объятий Морфея. Сквозь полуприкрытые веки он заметил, как она, моментально поднявшись на ноги и скрывшись за дверью шкафа, лихорадочно натягивала на себя одежду. Их снова ожидали гости. Весь день он пытался оградить её от назойливых, сальных шуток подвыпивших гостей о "пылких чувствах".
Людмила смущалась и инстинктивно искала защиты у мужа. Именно та вторая ночь сблизила их по-настоящему. Она настолько доверчиво прижалась к нему, что его нежность усилилась благодарностью за её безграничное доверие. Эти два чувства к супруге он бережно хранил в первые годы их совместной жизни, годы пылкой любви. Людмила оказалась прекрасной матерью его сыновьям, что лишь укрепило его признательность к ней. Поэтому он ни разу не усомнился в правильности своего выбора.
Со временем чувства к жене отошли на второй план, словно законсервировались в его душе, и в таком виде не мешали ему увлекаться другими женщинами. При этом он никогда не стремился к серьёзным отношениям. Более того, он боялся попасть в зависимость и сразу же прекращал любые разговоры о возможном разводе. А когда подобные попытки становились настойчивыми, просто обрывал всякое общение – подальше от греха. Поэтому он никогда не давал никаких обещаний или клятв, чтобы случайно не поселить в голове партнёрши даже слабую надежду на брак с ним.
Женщины были для него лишь средством для удовлетворения потребностей. Михаил уже не помнил, кто и когда внушил ему убеждение, что, поскольку женщин больше, чем мужчин, на всех желающих одного партнёра не хватит. И, следовательно, на тех, кто есть, ложится дополнительная ответственность – сделать счастливыми, доставить радость и другим, помимо жены. Эта мысль пришлась ему по душе, потому что соответствовала его ненасытным мужским желаниям и в его собственных глазах даже придавала благородства поступкам, которые при другом взгляде на жизнь можно было бы назвать предосудительными.
Постепенно сформировались правила: не отказывать женщинам в их желаниях, ничего не обещать и, самое главное – доставлять им удовольствие. Последнее правило само собой стало приоритетным и приносило ему самому наибольшее наслаждение. Вызывать дрожь возбуждения в женском теле – стало его главной страстью. Сил для этого у него было предостаточно, постепенно пришло и умение. В себе он усомнился лишь однажды, когда в санатории пришёл по приглашению дамы и увидел в комнате двух. Может, одна уйдет? Нет, она уходить не собиралась, и он втайне засомневался, хватит ли его сил на двоих.
Ничего, справился, вроде бы обе остались довольны. И это вселило в него гордость – вон, оказывается, он какой. И все же спустя много лет, когда опять представился такой случай, сомневался снова. Позвонила Вера, с которой он тогда встречался, предложила съездить на природу: погода отличная, грех упустить. Согласился. Отпросился на работе пораньше, зашёл в магазин – купил вино, конфеты, на велосипеде – в гараж, оттуда – на машине. Вера уже ждала.
· Давай, заедем тут недалеко, подруга моя. Ладно, заехали. Ждали долго. Наконец выходит – красавица, садится в машину. Потихоньку спросил:
· Её куда завезти?
· Никуда, она с нами поедет.
· Да? Ты не говорила.
· А тебе что, хуже?
· Да нет…
Ничего, справился и на этот раз. Потом Вера объяснила – подруга замужем уже который год, и муж хороший, а детей нет. Вот она и решила… Если бы сразу сказала так, не согласился бы. Вера всё равно просила его, давай, мол, теперь встречаться тайно. Ответил:
· Нет, хватит. Теперь у тебя законный муж есть, пусть он работает.
Долго помнился один короткий разговор. Оказались вдвоём наедине с женщиной в лифте. Знал её совсем немного, но по привычке молча прижал к себе, обхватив сзади и взяв в горсть упругую женскую грудь. Рванулась в сторону, злобно зашипела:
· Вы что, с ума сошли? Опустил руки, но не смутился, чуть улыбаясь, спросил:
· Но ведь приятно было? В ответ взорвалась гневом:
· Приятно?! С чего бы это? Но тут же остыла и продолжила уже назидательно:
· Если вы хотите сделать женщине приятное, скажите ей что-нибудь хорошее, проявите внимание словами. – И насмешливо добавила. – Нет, вы никаких слов говорить не будете, потому что слова обязывают вас…
К счастью, отвечать не пришлось, потому что лифт подъехал, и они вышли к людям. Ещё некоторое время она была взволнована. Зато по его виду этого нельзя было сказать. И всё-таки тот эпизод оставил в нём след – он стал вести себя осторожнее в подобных ситуациях, но полностью от своей привычки – больше действовать руками – так и не избавился. Потому что не поверил той женщине.
А запомнил потому, что она попала в точку: никаких сладких речей или двусмысленных обещаний женские уши от него не слышали никогда, и потому он считал себя свободным перед ними.
Был и ещё один поучительный раз. В пустом коридоре своего дома прижал Гальку – полную молодую женщину, жившую с мужем-алкоголиком этажом выше. Смеясь, вырывалась, но, скорее, для вида. И вдруг, остановившись, сказала:
· Сделай мне ребеночка. У тебя такие красивые дети. Сразу разжал руки, отодвинулся, посерьёзнел.
· Это не ко мне. Я такими вещами не занимаюсь, и, пресекая дальнейший разговор, поспешил к себе домой.
«Красивые дети», - перед мысленным взором возникли сыновья – и правда, красивые, но ведь тут ещё и мать играет роль, не только отец. И вообще, это он будет знать, что какой-то пьяница издевается над его ребёнком? Нет уж, увольте, это не к нему.
Имел ли он внебрачных детей? В теории это не исключено, но по его мнению, маловероятно. Сам он о контрацепции не беспокоился, перекладывая эту ответственность на партнерш. Знал, что лишняя беременность им не нужна, поэтому был спокоен. Считал справедливым чьё-то высказывание: заниматься любовью в презервативе – всё равно что целоваться в респираторе.
Он рано усвоил, что жизнь состоит из работы. Радость от труда? Это высокое понятие к нему не относилось. Чему радоваться, когда тяжело, когда устаешь, когда мечтаешь о диване? Просто все в семье трудятся. Да и что еще делать в этой жизни, кроме как работать? Никакими развлечениями он не увлекался. В компании друзей мог пошутить, рассказать анекдот. Любил слушать песни, но сам пел редко.
Выпивал умеренно, помня о тяжелом утреннем похмелье. А вот любопытство всегда им двигало, можно сказать, с малых лет.
Мать не сильно ругала его, когда он разобрал кухонные часы с маятником, даже взяла вину на себя, сказав отцу: – Я их сняла, надоели тикать. По радио время говорят, достаточно. Отец не поверил и бросил в сторону Мишки: – Не твоего ума дело. Это задело его. Именно в тот день он решил, что умнее многих. И не сам придумал, а учительница математики сказала. Не напрямую про ум, конечно.
Накануне он гулял и не сделал домашнее задание. В школе подошел к однокласснику: – Дай списать математику. – Я сам не сделал. Подошел к другому – тоже не вышло. Решил – ладно, сам сделаю. Две перемены трудился и успел. На уроке учительница спросила: – Поднимите руку, кто сделал домашнее задание. Он поднял руку. Оглянулся – больше никто не поднял. Сразу опустил руку – зачем выделяться, если никто не сделал. Но она заметила. – Миша, ты решил задачу?
Он неохотно встал. – Решил. – Иди к доске, напиши решение. Вышел. Написал. Она смотрела с сомнением, потом улыбнулась и пристально посмотрела на Михаила. – Правильно. Сам решал? Ты единственный из всех моих седьмых классов нашел решение. Садись, пять. Вот это да! Только он один из всех классов смог это сделать! Значит, умный? А отец говорит… Разберусь я с этими часами. Обязательно узнаю, как они работают. Несколько дней возился с ними. Добился своего – часы заработали. Повесил их на место.
Ждал, что отец удивится. Предвкушал его изумление. Отец вернулся поздно, очень расстроенный. Мать тихо плакала. Было не до часов. Тогда и решили, что Мишка пойдет в ученики к Петровичу – местному печнику, пора деньги зарабатывать, а то вдруг придется кормильцем семьи стать. С отцом тогда обошлось, но в школу Мишка не вернулся – начал учиться класть печи. А часы на всю жизнь остались его увлечением.
Настенные, настольные, наручные и будильники – сколько он их перечинил за свою жизнь! Последними были часы на заводской проходной, от которых зависели все остальные часы на территории завода. Доставая пропуск и поглядывая на часы в проходной, он с удовлетворением отмечал: идут.
Вскоре Михаил самостоятельно сложил печь в доме приятеля. Он сам предложил это, когда увидел, как дымит их голландка. Родители парня сначала сомневались, но потом согласились, и летом вместе с приятелем он выполнил задуманное. Теперь он чувствовал себя настоящим печником. Ученичество у Петровича имело предел и ограничивалось знаниями самого мастера. Стало неинтересно.
Вместе с молодой женой перебрался в крупный город, устроился на большой завод и одновременно поступил в вечернюю школу, а затем и в институт.
Серая обыденность, из которой, по возможности, извлекал небольшие радости. Радовался он тоже сдержанно, без особых эмоций. Если бы его спросили об этих радостях, он бы удивился, что они вообще существуют. Может, их и не было? Нет, были. Вечером, засыпая, вспомнил удивлённое лицо механика с соседнего завода, когда его насос заработал. Подумал: молод ещё со мной тягаться, такую мелочь не заметил. И тут же мрачно: все они, молодые, такие. Как с ними заводы работать будут?
Ничего не знают, и знать не хотят. Вспомнил прошлое, когда молодым стоял у токарного станка, а вечером спешил в институт. Всё было интересно, хотелось учиться, хотелось знать. Почему им, нынешним, ничего не хочется знать, ничего не надо? Ничего, кроме денег. Деньги, деньги, деньги! Всё только из-за денег.
А что, Михаилу не нужны деньги? Да нет, тоже нужны. И для него эти презренные бумаги с водяными знаками были главным стимулом к работе. И он умел их считать, когда они уже были в руках – не тратил попусту, например, на женщин. Да и жене не давал разбрасываться деньгами. И только часы ремонтировал всегда бесплатно всем друзьям, знакомым друзей, соседям и просто знакомым – а вдруг попадётся интересная модель? Да и швейные машинки женщинам налаживал всегда бесплатно.
Стремление подзаработать двигало им, когда в свободное время он откликался на просьбу какого-нибудь предпринимателя:
· Выручи, пожалуйста, три дня пресс стоит, мои ничего не могут сделать.
Ехал, каждый раз волнуясь – что там за поломка такая, что сами не справляются. Разбирался, помогал. Бывало и трудно. Однажды пригласили – небольшая мастерская, вырубной пресс не работает. Разобрали – собрали, всё хорошо, всё правильно, а не работает. В чём дело? Хозяин смотрит с надеждой и… сомнением.
· Чертежи есть?
Взял домой, долго думал. На следующий день:
· Разбирайте этот узел.
· Так здесь же заводская пломба, нельзя разбирать.
· Разбирайте!
И точно, именно здесь была причина поломки.
· Как ты догадался, – на лице восхищение.
Ничего не ответил, хитро улыбнулся, довольный. Свой труд по достоинству он оценивать не умел и брал по невысоким заводским расценкам
Супруга озадачила новостью:
· Машина в порядке? Собираемся на неделе в деревню, юбилей отмечать.
· Какой юбилей? – удивился он, не припомнив грядущих торжеств у родственников.
· Наш, – с лукавой улыбкой ответила она.
· Какой ещё?
· Наш с тобой, сорокалетие совместной жизни. Рубиновую свадьбу.
Он задумался. Неужели сорок лет? Время промчалось стремительно. В памяти всплыл серебряный юбилей, когда он ощущал себя безмерно счастливым. Зять был жив и энергично танцевал. Людмила снова блистала красотой, лучилась радостью, как всегда проворная и подвижная. Они целовались. Он посмотрел на жену. И сейчас она… немного располнела, конечно, но взгляд порой такой же… беспокоится о ногах, давление скачет…
Внутри пробудилась позабытая нежность – хотелось помочь ей с уборкой на кухне после ужина. Однако он сдержался, как обычно, и прилёг на диван.
· Хорошо, – сказал он. Хотел спросить о списке приглашённых, но передумал, неважно. Вероятно, только близкие, семья. Она громыхала посудой на кухне, перекрикивая шум:
· Мы уже пропустили Жемчужную, на тридцатилетие, и Коралловую, на тридцать пять лет. – Звук посуды прекратился. – Вон, у соседей праздновали тридцать пять лет, им надарили столько салфеток, скатертей и постельного белья. Эта свадьба ещё называется Льняной, принято дарить изделия из льна.
· Откуда ты всё это знаешь? – спросил он громко, чтобы она услышала.
· Соседка рассказала, Галина, помнишь её, с верхнего этажа. Некоторые каждый пятилетний юбилей отмечают. А мы чем хуже?
Он промолчал. Подумал: да, не хуже, нормально жили. У других постоянные скандалы. Та же Галина то и дело кричит – за ней бегает пьяный муж с кулаками. А у них, можно сказать, никаких ссор. Даже когда ей сообщали по телефону, что её муж встречается с кем-то, она достойно отвечала: «Я сама разберусь со своим мужем, без посторонней помощи», и клала трубку. Возможно, она просто помнила любимое изречение мужа: «Не хочешь быть обманутым? Не спрашивай».
В такие моменты в нём просыпались давно забытые чувства благодарности и нежности, которые он выражал ей, как когда-то, в первые годы их счастья. Вспомнил, как однажды случайно услышал, как она делилась с той же Галиной: -…поест, и на диван, ничего ему больше не надо, такой ленивый… Тогда он подумал, что это она про кота. Потом понял – о нём самом. Не обиделся. Мысленно ответил ей: «Не царское это дело, посуду мыть и квартиру убирать».
Он давно понял, что жена не отличается интеллектом, и не пытался обсуждать с ней ни политику, ни работу, ни что-либо, кроме бытовых вопросов. Он создал дома что-то вроде своей автономии: он обеспечивает семью, помогает жене, если нужно что-то сделать, и спит с ней, но во всём остальном он свободен. Что же оставалось в остальном? Немного. Гаражный кооператив в качестве мужского клуба, где он был желанным гостем, как консультант и помощник в ремонте автомобилей, как умеренный компаньон в скромных мужских посиделках, как умный собеседник.
Ему было много лет, голова поседела, пенсию перечисляли на банковский счёт. Невысокий, коренастый, в неизменной вязаной шапке, простой тряпичной куртке и неглаженых брюках, он мог бы сойти за бездомного, если бы не качественная обувь и выражение озабоченности на всегда выбритом лице. Типичный пенсионер из советской эпохи. Впрочем, он не драматизировал свой возраст, потому что привык принимать жизненные факты без жалоб и обсуждений.
Его профессиональная репутация росла, и в этом плане ему не о чем было сожалеть. Но сексуальная активность постепенно снижалась, и это его огорчало. Он больше не мог предложить себя каждой нуждающейся женщине, иногда случались неудачи. Будучи осторожным во всём, он не стремился к молодой партнёрше – боялся не справиться, боялся переутомиться. Но и женщины его возраста уже были другими. Теперь они не так сильно желали его в постели, они искали то, чем он ни при каких обстоятельствах не собирался жертвовать – свободу своего внутреннего мир
Мечты о рыбалке на пенсии так и не сбылись. И зятя уже нет в живых. Даже с выходом на пенсию ничего не изменилось. Менялось руководство завода, появлялось новое оборудование, новые направления работы. Но он каждое утро, подходя к проходной, нащупывал в кармане пропуск. Что его так притягивало к заводским стенам, в которых он провёл сорок лет своей жизни?
В автобусе по дороге на работу в кабине водителя звучала знакомая песня: …Стоят они, ребята, Точёные тела, Поставлены когда-то, А смена не пришла…
Вчера удивила жена:
-У тебя машина в порядке? На той неделе поедем на родину, свадьбу будем праздновать.
- Какую свадьбу? – задумался – словно бы никто из родни жениться не собирался.
- Нашу, - смотрит загадочно.
- ?
- Да нашу, нашу с тобой: сорок лет совместной жизни. Рубиновая называется.
Задумался. Неужели сорок? Пролетели незаметно. Вспомнил, каким счастливым сидел на серебряном юбилее. Ещё свояк жив был, лихо отплясывал. Жена – Людмила снова красивой была, сияла радостью, как всегда, быстрая, ловкая. Целовались. Посмотрел на жену. И теперь ещё… пополнела , конечно, но глаза, бывает, как прежде… на ноги жалуется, и давление тоже… Откуда-то изнутри поднялась забытая нежность – надо бы помочь убраться на кухне после ужина. Но… удержался, как обычно, лёг на диван.
- Ладно. – Хотел спросить, кого она хочет пригласить, передумал, какая ему разница. Да, наверное, только свои, родственники.
Гремела в кухне посудой, перекрывала голосом:
- Мы и так пропустили Жемчужную, на тридцатилетие, и Коралловую, когда тридцать пять было. – Перестала звякать посудой. – Вон в соседнем доме праздновали тридцать пять, так им столько всяких салфеток, скатертей, да всякого постельного белья надарили. Эта свадьба ещё Полотняной называется, льняные изделия дарить положено.
- Ты-то откуда всё это узнала? – говорил громко, чтобы она в кухне слышала.
- А соседка рассказывала, Галька, ну, знаешь её, с верхнего этажа. Некоторые каждые пять лет отмечают. А мы, что, хуже?
Промолчал. Подумал: да нет, не хуже, нормально прожили. У других, бывает, скандалы. Да вот та же Галька то и дело верещит – за ней пьяный муж с кулаками бегает. А у них, можно сказать, никаких ссор. Даже если по телефону ей сообщали, мол, ваш муж с той да с той встречается, она и тогда достойно отвечала – я со своим мужем как-нибудь сама разберусь, без вашего вмешательства, и вешала трубку. А, может, просто хорошо помнила любимое мужнино изречение: «Не хочешь быть обманутым? Не спрашивай». В такие минуты в нём просыпались забытые чувства благодарности и нежности, которые он выражал ей так, как когда-то в первые их счастливые годы. Вспомнил ещё, как случайно слышал однажды – она с той же Галькой делилась:
-…поест, и на диван, ничего ему больше не надо, такой ленивый…
Тогда подумал - это она про кота. Потом понял – о нём самом. Не обиделся. Мысленно ей ответил: «не царское это дело, посуду мыть, да в квартире убираться».
Он давно понял, что жена его умом не блещет и не пытался вести с ней разговоры ни о политике, ни о работе, ни о чём ещё, кроме бытовых проблем. Создал дома что-то вроде своей автономии: он отдаёт средства на содержание семьи, помогает жене, если надо что-то сделать, наконец, спит с ней, но в остальном он свободен.
Что же там оставалось остального? Совсем немного. Гаражный кооператив в качестве мужского клуба, где он был всем желанный, как консультант и помощник в ремонте машин, как малопьющий компаньон в немудрящем мужском застолье, как умный собеседник. Ему было уже много лет, голова поседела, пенсия перечисляется на счёт в банке. Невысокий, коренастый в неизменной вязаной шапочке, простой тряпичной куртке и не отглаженных брюках, он производил бы впечатление бомжа, если бы не добротная обувь и выражение озабоченности на всегда выбритом лице. Типичный пенсионер, вышедший из советских времён. Впрочем, он не делал трагедии из возраста, потому что привык принимать факты жизни безропотно и без обсуждений.
Его деловая репутация росла, и тут ему не о чём было жалеть. Вот сексуальность понемногу снижалась, и это его огорчало. Он уже не мог предложить себя каждой нуждающейся женщине, иногда случались и осечки. Осторожный во всём, он не стремился заиметь непременно молодую партнёршу – боялся не справиться, боялся перенапрячься. Но и женщины – ровесницы – партнёрши были уже другими. Теперь им не так хотелось получить его в постели, они искали то, что он ни при каких обстоятельствах не собирался растрачивать – свободу своего внутреннего мира.
Мечтания о рыбалке на пенсии как-то не сбывались. Да и свояка уже нет в живых. Не получалось даже с выходом на пенсию. Менялось заводское начальство, появлялось новое оборудование, другое направление работы завода. И только он каждое утро, подходя к проходной, шарил в кармане, доставая пропуск. Заводские стены его притягивали, в которых он провёл сорок лет своей жизни?
В автобусе ехал на работу, зазвонил мобильник. Незнакомый мужской голос назвал его по имени-отчеству:
- Мне рекомендовали вас, как хорошего специалиста. У меня станок не работает уже несколько лет. Мои работники не справляются. Я бы прислал за вами машину, к какому часу подъехать?
Он почувствовал знакомое тревожное возбуждение неизвестности - что у них за станок – предстоящей победы, которую ещё надо достигнуть. Хотел сунуть телефон обратно в карман, но передумал и нажал другую кнопку:
- Завтра будешь дома?
- Во сколько?
- К вечеру. Я ещё позвоню.
А в кабине водителя звучала известная песня:
…Стоят они, ребята,
Точёные тела,
Поставлены когда-то,
А смена не пришла…