Сталинград, декабрь 1942 года
Дым. Он въелся в лёгкие так, что даже морозный воздух не брал горло — только эта сладковатая гарь сожжённых брёвен и человеческой плоти. Военкор Рю (настоящее имя — Рюрик Васильевич Карпов) прижал к груди потёртый футляр с камерой «ФЭД», обёрнутый тряпьём, чтобы металл не лип к пальцам. Его шинель, пропитанная махоркой и кровью, давно перестала греть. На сапогах — корка замерзшей грязи, как панцирь.
«Снимай, Рю! Снимай, пока живой!» — кричал политрук Зайцев, прежде чем его не убило осколком мины у вокзала. Теперь Рю снимал один. Кадры для «Красной звезды»: не парадные портреты героев, а обугленные скелеты танков, окопы, полные замёрзших трупов в немецких шинелях, и красноармейцы с лицами стариков — им всем было по восемнадцать.
Павильон смерти. Так он называл цех завода «Красный Октябрь». Немцы засели на втором этаже, наши — в подвале. Перестрелка не стихала сутками. Рю полз по развороченному цеху, рисуя в блокноте карту огневых точек. Камера висела на шее, как гиря. Внезапно свист — и всё тело вжалось в пол. Снаряд ударил в стену, осыпав голову кирпичами. Когда встал, в ушах звенело, а перед глазами плясали чёрные точки. Нащупал камеру — цела. Снял перчатку, крутанул рычаг перемотки. Пальцы тут же побелели от холода.
«Товарищ капитан, дайте пару человек в атаку!» — услышал он хриплый голос. За углом, в воронке от бомбы, сидели трое бойцов. Самый молодой, с обмороженными щеками, зажимал рану на животе — из-под ватника сочилась тёмная жижа. Рю присел рядом, достал флягу.
— Как звать?
— Санька... — парень сглотнул спирт, скривился. — Из Вологды. Мать... письмо ей...
— Сам отнесёшь, — Рю насильно улыбнулся, доставая камеру.— Улыбнись, герой.
Вспышка «Лейки» осветила лицо Саньки — восковое, с синими кругами под глазами. Через час его не стало.
Плёнку Рю спрятал в гильзу от снаряда — такие кассеты не брала сырость.
Ночь. В блиндаже 13-й гвардейской дивизии делились махоркой и слухами: «Жуков прорвал кольцо!» Рю развинчивал объектив, вытряхивая песок. Рядом старшина Морозов, бывший учитель из Киева, чистил затвор ППШ:
— Зачем тебе эти снимки, Рюрик? .
— Чтобы помнили, — ответил Рю, глядя на запотевшую плёнку, где улыбался мёртвый Санька. — Чтобы не соврали потом, будто это было «лёгкой прогулкой».
Утро. Штурм высоты 102.0 — Мамаева кургана. Артподготовка выла как тысяча дьяволов. Рю бежал в цепи атакующих, снимая на ходу: бойцы падали в снег, сражённые пулемётами MG-42, кто-то кричал: «За Родину!», кто-то звал мать. Внезапно толчок в плечо — словно кувалдой. Упал. Камера ушла под лёд лужи. Вытащил, вытер рукавом. Пуля прошла навылет, пробив шинель. Повезло — рана была поверхностной. Когда поднялся, увидел, как молоденький лейтенант с гранатой в руке бросается на немецкий дзот. Взрыв. Кадр получился смазанным — дрожали руки. Позже этот снимок назовут «Цена метра».
Штурм высоты 102.0 (Мамаев курган), 20 декабря 1942
Земля на склонах кургана была перемешана с железом: осколки мин, гильзы, обломки касок. Высота 102.0, как гнойник на теле Сталинграда, переходила из рук в руки десятки раз. Утром 20 декабря 284-я стрелковая дивизия получила приказ: взять вершину любой ценой. Рю прикрепил к шинели белую маскировочную накидку — снег слепил глаза, но немцы уже не стреляли вслепую. Их снайперы, засевшие в бронированных «гнёздах» из танковых башен, вмурованных в землю, выкашивали целые цепи.
Атака началась под прикрытием «катюш». Рю полз за бойцами 39-го гвардейского полка, щупая карманы — хватит ли плёнки. Ветер гнал с Волги колючую позёмку, искажая крики: «Полундра! Миномёты справа!» Первая волна залегла под шквалом огня. Рю прижался к трупу лошади, раздувшемуся от газов. В блокноте набросал: *«11:20. Рота старшего лейтенанта Гусева — 17 человек. До вершины — 300 метров. Немцы бьют из FlaK 88-мм, прямой наводкой...»*
Вторая волна пошла без артподготовки — берегли снаряды. Рю снимал, не поднимая головы: бойцы рыли землянки прямо под огнём, ножами, касками. Пулемётчик Петренко, бывший шахтёр из Донбасса, прикрывал группу сапёров, ползущих к колючей проволоке. Его «Максим» захлёбывался на морозе, но все еще стрелял. Рю успел запечатлеть, как тот вскидывается, дергая затвор, — в следующую секунду снаряд разорвал пулемётный расчёт на куски.
К полудню гвардейцы ворвались в траншеи на западном склоне. Рукопашная. Немцы, оглушённые голодом и холодом, дрались как звери: штыками, сапёрными лопатками. Рю, прижавшись к брустверу, снимал крупным планом лицо немецкого обер-ефрейтора — подростка с обмороженным носом, кричавшего что-то на ломаном русском. Внезапно тот схватился за горло: из-за блиндажа вынырнул наш боец с ножом в зубах. Кадр вышел смазанным — Рю дрогнул.
К вечеру высоту взяли.
На вершине, среди развороченных блиндажей, нашли склад немецких писем. Рю подобрал открытку с ёлкой: «С Рождеством, дорогой Эрих! Скоро вернёшься...» Он сжёг её, грея руки, и снял, как бойцы 39-го полка водружают на шест пробитую каску вместо знамени.
Позже этот кадр назовут «Кровь за метры», но в редакции его зарежут: слишком мрачно.
Капитуляция в Берлине, 8 мая 1945
Карлсхорст. Бывшее офицерское училище вермахта пахло краской и дезинфекцией: советские сапёры всю ночь выносили трупы из подвалов. Рю протиснулся в зал, где должны были подписать капитуляцию, с трудом узнавая в начищенных до блеска генералах тех самых «фрицев», которых видел под Сталинградом. На столе — скатерть с пятном от вина (не успели заменить), советские и союзнические флаги.
Кейтель вошёл, щёлкнув каблуками. Рю заметил, как дрогнула его рука, когда маршал Жуков указал на стул. В зале было душно, но Рю не снимал шинель — под ней, в нагрудном кармане, лежала гильза с плёнкой. Он снимал на «ФЭД», который к тому времени потерял затворную заслонку — приходилось прикрывать объектив ладонью.
Щелчок. Кейтель подписывает бумаги. Щелчок. Черчилль курит сигару, полузакрыв глаза. Щелчок. Генерал Суслопаров, нервно теребит орден. Рю искал в толпе лица, но видел только тени: Санька, Зайцев, лейтенант с гранатой... Когда Жуков объявил о победе, кто-то закричал «Ура!», но большинство молчали. Союзники обнимались, русские офицеры плакали, уткнувшись в фуражки.
После церемонии Рю вышел во двор. На ступенях сидел немецкий мальчишка-фольксштурмовец, лет пятнадцати, с перебинтованной головой. Рю достал кусок хлеба — парень отшатнулся, зажмурившись.
— Бери, — буркнул Рю по-немецки. — Твоя война кончилась.
Он снял его: худое лицо, глаза как у затравленного волчонка. Этот кадр он уничтожит позже, в Москве — не смог смотреть.
В ту ночь, в берлинской квартире, которую делил с французским корреспондентом, Рю проявлял плёнку. В красном свете фонаря проступали лица: Кейтель, Жуков, мальчишка... А потом Санька. Тот самый кадр из сталинградской воронки. Француз спросил:
— Это твой друг?
— Нет, — ответил Рю. — Это я.
Ржев. 11 сентября 1947.
Он вернулся туда, где началась его война — в леса под Ржевом, где в 42-м полегла его первая рота. Сапёры из местного батальона разминировали поля, но Рю знал: самые страшные мины, «прыгучие» S-Minen, остались. Он снимал, как бойцы осторожно ковыряли землю щупами, и вдруг увидел в траве знакомый силуэт — каску с красной звездой. Полез за ней, забыв про запреты.
— Стой! — закричал сапёр. — Там не проверено!
Но Рю уже наступил. Сработала «растяжка» — мина выскочила из земли, как чёрный гриб. Он успел прикрыть камеру телом.
Последний кадр.
Когда сапёры подбежали, они нашли его ещё живым. В разорванной груди торчала гильза с плёнкой — она спасла камеру. Из кармана выпал блокнот с записью:
«Снимаю разминирование. Они говорят, это последние мины. Врут. Война в земле осталась».
Его архив, 3 000 снимков, хранится в Музее Великой Отечественной войны. На обороте одной из фотографий, где заснеженный окоп сливается с небом в дымке, написано химическим карандашом:
«Здесь нет героев. Только люди, которые хотели жить»...
...А Санька так и не узнал, что его мать получила ту фотографию в июне 43-го. С тремя строками:
«Ваш сын погиб как герой. Он улыбался».
Подпись: Военкор Рю.