Давайте погрузимся в историю Вирджинии Вульф и Виты Сэквилл-Уэст, как если бы она просачивалась сквозь пыльные страницы старых книг, сквозь жаркий, тяжелый воздух памяти, где время не течет прямой рекой, но стоит, испаряясь в мареве прошедших лет, оставляя лишь привкус того, что было, что могло быть, – того, что навсегда запечатлелось не в хрониках, а в самом воздухе, которым дышали.
Вот отрывок, возможно, из размышлений кого-то, кто знал их, или просто из самой ткани времени, свидетельствующей о том, что происходило:
***
Две женщины, или скорее, два вихря, две силы, что встретились не просто так, не по прихоти устроенного обеда в декабре двадцать второго года, нет, это было что-то предопределенное, что-то, что висело в воздухе, тяжелом от невысказанных мыслей и запаха старой кожи книг, задолго до того, как их взгляды сошлись. Одна, Вирджиния, да, это было ее имя, произнесенное шепотом или пронзительно, в зависимости от того, кто вспоминал, с умом острым, как осколок стекла, способным рассечь туман обыденности, но таким хрупким, таким тонким, что казалось, порыв ветра мог бы развеять ее на частицы света и тени, живущая больше в мире слов, чем в мире плоти, или по крайней мере, так казалось тем, кто смотрел со стороны, с безопасного расстояния своей обычной, нерасколотой жизни. А другая, Вита – само имя звучало как что-то живое, земное, укорененное, но с беспокойством в крови, с этой тяжелой, унаследованной от веков аристократической осанкой, которая, однако, несла в себе не только привилегию, но и бремя, бремя истории, бремя Ноула, этого огромного, раскинувшегося как старый, усталый зверь дома, полного призраков и пыли, и она, Вита, казалось, несла его на своих широких плечах, легко или нет, кто мог сказать, с этой ее уверенностью, с этой ее статью, что заставляла некоторых видеть в ней не женщину вовсе, или не только женщину, а что-то более древнее, более цельное, андрогинное, как те фигуры на старых греческих вазах, не мужское и не женское, но просто – существующее, мощно и неоспоримо.
Они встретились, и что-то случилось, что-то вспыхнуло, не как пожар, скорее как медленное тление, которое постепенно охватило все, превратившись в пламя, яркое, обжигающее, такое, что даже те, кто стоял в стороне – Леонард, этот тихий, преданный страж ума, который знал, видел, понимал больше, чем говорил, и Гарольд, с его собственным миром и собственными тайнами, связанный с Витой нитями, тонкими, но неразрывными, – даже они чувствовали его жар. Это была не просто дружба, о нет, дружба может быть прочной, как камень, но она редко бывает такой... такой нужной, такой поглощающей. Это было влечение, да, физическое, несомненно, потому что Вирджиния, этот призрак, эта душа без плоти, вдруг обрела плоть, обрела центр притяжения в этой земной, витальной Вите, и писала ей, писала, слова лились потоком, на бумагу, на бумагу, заполняя страницы, выражая все, что никогда прежде не находило выхода, или находило, но не с такой силой, не с таким отчаянием, с такой радостью, с такой ревностью, с такой... любовью, да, это было слово, произнесенное или подразумеваемое, тяжелое, как слиток золота, или хрупкое, как крыло бабочки, в зависимости от момента.
И Вита отвечала, своим почерком, уверенным, размашистым, говоря о саде, о детях, о путешествиях, но между строк, в интонациях, в выборе слов, тоже была эта привязанность, эта нежность, возможно, не такая мучительная, не такая всепоглощающая, как у Вирджинии, но реальная, осязаемая, как земля под ногами.
И потом, этот "Орландо". Ах, "Орландо". Не просто книга, нет. Это было... это было воплощение. Воплощение любви, да, но и воплощение идеи, идеи о времени, о памяти, о том, как мы меняемся и остаемся прежними, о том, как мужчина становится женщиной и наоборот, и все это – через призму ее, Виты, ее жизни, ее предков, ее Ноула, который сам был персонажем, живым, дышащим историей, пылью веков, тяжестью прошлого. Вирджиния взяла Виту, взяла ее суть, ее образы, ее мир, и переплавила все это в нечто новое, нечто странное и прекрасное, свое "длинное, шутливое, любовное письмо", как она это назвала, но шутливое лишь на поверхности, а под ней – глубокая, болезненная искренность, попытка удержать, понять, отдать дань тому, кто пробудил в ней что-то новое, что-то яркое. И Вита приняла это, как принимают дар, который одновременно и узнаваем, и совершенно невидан, гордилась этим, видела себя в этих меняющих пол веках, в этой ускользающей, но такой реальной биографии.
А потом пламя стало угасать, как это всегда бывает с таким огнем, или трансформироваться, переходить в другое состояние. Страсть, возможно, ушла, как уходит летний зной, оставляя лишь тепло земли после заката. Но дружба, да, она осталась, прочная, как старый дуб, переживший бури, укорененная в общем понимании, в уважении, в нежности, которая была тише, но, возможно, глубже. Они продолжали встречаться, в Сиссингхерсте, среди роз, которые Вита любила с земной, страстной любовью, или в Лондоне, в комнатах, наполненных книгами, и говорили, говорили, обменивались письмами, поддерживали друг друга, зная, что есть кто-то, кто видел тебя в самые яркие, самые уязвимые моменты, и принял, и понял.
И так до конца, до того дня, когда мир Вирджинии, этот хрупкий, гениальный мир, не выдержал, не смог больше нести бремя, и она ушла, оставив после себя слова, слова, которые остались, и память о пламени, что горело между ней и той, что была Витой, память, что просачивается сквозь время, как пыль сквозь солнечный луч в старой комнате, напоминая о том, что некоторые связи не рвутся, а просто меняют форму, становясь частью вечного, тяжелого, прекрасного бремени человеческой истории.