Ей было тридцать. И если бы кто-то спросил, когда у неё был последний роман, она бы слегка покраснела и сказала: "Ну… я люблю классику". Потому что в её жизни давно всё шло по расписанию: тишина, книги, вязаная кофта и аккуратный пучок на голове. Она работала библиотекарем, а в этом деле излишеств не приветствовали — ни в одежде, ни в эмоциях.
Её звали Марина. Длинные волосы никогда не были распущены. Очки с толстой оправой будто специально увеличивали строгость взгляда. И только самая внимательная душа могла заметить, как прядка у виска норовит вырваться из-под заколки, а под кофтой угадываются округлости, которым давно не говорили комплиментов.
Работа была спокойной: иногда пенсионеры приходили за детективами, иногда студенты в сессию. В остальное время — шелест страниц, скрип стула и запах книг. И так день за днём.
Пока однажды не вошёл он.
Высокий. С небрежной сумкой на плече и лёгкой улыбкой. Весь какой-то не библиотечный — будто ошибся адресом. Но подошёл к стойке уверенно.
— Здравствуйте, у вас, случайно, нет «Сто лет одиночества»?
Марина вздрогнула. У неё было ощущение, что он говорит не про книгу, а про её жизнь.
— Есть. На латыни, на испанском и в переводе. Вам какой?
Он засмеялся. Открыто. И впервые за долгое время она тоже — уголками губ, но всё же.
— Мне тот, в котором одиночество заканчивается хорошо, — сказал он. — Хотя, наверное, такого нет.
Марина подвела его к полке. Он смотрел на книги, а она — на его руку. Мужскую, сильную, с лёгкими чернильными следами на пальцах. Писатель? Или художник?
— Вы, кажется, тут давно работаете? — спросил он.
— С восемнадцати. Пол жизни. Я здесь почти прописана.
— Тогда я, наверное, вас только что открыл, как редкое издание.
Он смотрел на неё не как на библиотекаря. А как на женщину. И она это почувствовала. Всё внутри у неё встрепенулось — как старый фолиант, который неожиданно начали листать.
— Слушайте, а давайте... кофе? — сказал он. — Я живу через дорогу, тут есть маленькая кофейня. И мне кажется, вы — человек, с которым интересно поговорить не о книгах.
Она замерла. Секунда. Две. В голове — тысяча предостережений, тысячи «нет», выученных за годы одиночества.
И всё же...
— Хорошо, — тихо сказала она, даже не узнав свой голос.
В кофейне пахло корицей и каким-то тёплым волнением. Она смущённо крутила ложечку, он рассказывал о себе: работает редактором, живёт недавно в этом районе, любит, когда женщины читают не только рецепты.
Она смеялась. Не громко, но искренне. Она давно так не смеялась.
Потом он проводил её до дома. И не попытался поцеловать. Просто смотрел ей в глаза.
— Мне очень понравилось. Можно завтра снова?
Она кивнула. И впервые за много лет не пошла спать с книгой. Просто лежала в темноте и вспоминала, как у него тёплые руки и как он смотрел.
Встречи стали привычкой. Как раньше были каталоги и штемпели — теперь кофе, разговоры, прогулки. Он однажды пришёл прямо в библиотеку с розой, и все бабушки-посетительницы переглянулись: "Ну надо же, и в наше время мужчины были..."
Марина менялась. Она стала красить губы помадой. Иногда — распускала волосы. И даже в кофте появилась лёгкое декольте. Мужчины начали замечать её, но было уже поздно — сердце своё она тихо и без шороха отдала тому, кто однажды спросил про одиночество.
А потом был вечер. Он пришёл за ней в библиотеку, когда уже закрывались. Она запирала шкафчики, а он подошёл сзади, положил руки на её талию.
— А знаешь, что самое красивое — это не твои очки и даже не волосы. Это то, как ты меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу.
Она повернулась. Медленно. Как будто всё происходящее — не в реальности, а в романе. И всё было будто по нотам: его рука на её спине, её дыхание, внезапная дрожь.
Он не спрашивал. И она не отвечала. Просто пошла с ним.
Утро было другим.
В её квартире, среди книжных полок и старого чайника, стоял он. Без рубашки, с сонной улыбкой. Она же — в его рубашке, слишком большой, но от этого ещё более уютной.
— Ну что, — сказал он. — Может, теперь тебе перестанет нравиться «Одиночество»?
Она рассмеялась. Уже совсем по-другому.
— Скажем так... теперь я знаю, как выглядит его конец.