«Он умер, но остался говорить».
Беседа Познера с Пушкиным, которой не могло быть — но она случилась
Специально для канала "59°57′ Код Петербурга"
📜 Что, если бы Александр Сергеевич Пушкин заглянул в студию Владимира Познера? Не для формального диалога, а для настоящей, глубокой беседы о времени, любви, свободе и человеке? Мы вообразили этот разговор. Он невозможен — и потому особенно живой.
Владимир Познер. Александр Сергеевич, добрый вечер. Вы вошли в литературу рано, как будто спешили что-то сказать миру. Скажите честно: что гнало вас к перу в юности и что удерживало за ним в зрелости?
Пушкин: Добрый вечер, Владимир Владимирович. Признаюсь, этот вопрос не раз звучал у меня внутри, особенно в годах последних. В юности мной двигала — как бы это точнее сказать — не только страсть к слову, но и нетерпимость к молчанию. Мне казалось, что молчание — это измена. Я жил среди криков эпохи: громкие речи декабристов, шепот придворных интриг, вой и жалоба крестьянской жизни. И в этом шуме мне казалось, что я должен найти и произнести некую правду. Не ту, что удобна, а ту, что режет слух. Позже — я понял: правду нельзя сказать раз и навсегда. Её нужно говорить снова и снова. Потому я и остался за пером. Слово — единственная моя привычка, которую я не предал.
Познер: Вы пережили ссылки, надзор, политическое давление. Но в ваших текстах почти нет озлобленности. Почему? Вас спасала ирония? Или — вера?
Пушкин: Я не был святым, Владимир Владимирович. Но я понял рано: гнев делает поэта глухим. А мне хотелось слышать всё. Иронию я обрел не как броню, а как лекарство. Смех — это когда душа ещё не сдалась. Я смеялся над властью, над собой, над идеей «высокой миссии» поэта. Не потому, что не верил в неё, а потому что видел, как легко человек превращается в идола — и забывает, что он смертен. Вера же… Моя вера была странной. Я верил не в икону, а в человека. В способность любить, страдать, ошибаться — и всё равно идти вперёд. Это и спасало. А озлобленность — она от бессилия. А я всё же верил, что слово — это сила.
Познер: Вы были дворянином, человеком образованным, писали на французском — и при этом стремились сделать русский язык выразительным, живым. Что для вас было языком Родины?
Пушкин: Для меня язык Родины — это не только то, что звучит в столичных гостиных, но и то, что слышно в избе, в кабаке, на базаре. Я вырос на французской словесности, но душа моя отзывалась на шепот няни, на крестьянскую байку, на солдатский мат. Это не контраст — это полнота. Я хотел, чтобы Россия заговорила всем своим голосом: нежным, грубым, шутливым, торжественным. И в прозе, и в поэзии я искал не эффект, а подлинность. Хотел, чтобы читатель узнавал в строках не только автора — но и себя.
Познер: Вас часто называли «слугой царя и певцом свободы». Как вы сами уживались с этим противоречием?
Пушкин: Уживаться приходилось не с этим, а с самим собой. Я не был революционером по природе — я был человеком чести. А честь в ту эпоху часто была трагической. Я любил свободу — как воздух, как женщину, как идею. Но я понимал, что свобода — не крик на площади. Это сложное, болезненное искусство быть ответственным. Да, я служил. Но служил не из страха, а из убеждения, что можно менять мир не только саблей, но и словом. Мне хотелось, чтобы власть слушала поэта, а не преследовала его. В этом было наивное упование — и, может быть, моя главная ошибка.
Познер: Ваша дуэль — больная тема для всех, кто вас читал. Это было достоинство или обречённость?
Пушкин: Это была неизбежность. Не дуэль, а путь к ней. Я оказался в ловушке не только обстоятельств, но и своей эпохи. Честь требовала ответа. А любовь — защиты. Но если говорить честно… Я знал, чем это кончится. Душа у меня болела уже задолго до выстрела. Я уставал. Уставал быть сильным, быть первым, быть «гением». Иногда смерть кажется выходом не из жизни, а из роли. Да, я пошёл на дуэль как на исповедь. Без надежды, но с достоинством. И пусть память обо мне будет не о выстреле, а о слове.
Познер: Если бы вы могли сейчас обратиться к молодым — неважно, где и когда они живут — что бы вы им сказали?
Пушкин: Не бойтесь быть неуместными. Вас будут звать сумасшедшими, романтиками, лишними. Это нормально. Будьте живыми — не удобными. Не верьте тем, кто говорит: «всё уже написано». Нет, ваша боль, ваша любовь, ваша улица — всё это ещё ждёт своего слова. И не прячьте сердце — даже если его разобьют. Пусть лучше разбито — но бьётся.
Познер: Вы писали о любви — легко и сложно, с иронией и восторгом. Что, по-вашему, делает любовь настоящей?
Пушкин: О, это вопрос не на вечер, а на жизнь. Любовь — это не вдохновение. Это труд. Не писать стихи — а просыпаться рядом. Не воспевать — а слышать. Настоящая любовь — когда ты понимаешь, что другой — это не отражение твоего желания, а вселенная. Иногда закрытая. Иногда чужая. Но ты всё равно стучишься. Потому что без неё ты — пустота. Я был влюблён бесконечно. Но, быть может, только в поздние годы понял, что любовь — это не «муза», а «дом».
Познер: Что вас пугало больше всего?
Пушкин: Забвение. Не личное — народное. Когда народ забывает себя, свою боль, свою песню, свою свободу. Меня пугала не смерть, а равнодушие. Потому я писал. Хотел, чтобы хотя бы один человек, читая, чувствовал — он не один. Что кто-то уже чувствовал так. Уже любил так. Уже страдал так. И выжил.
Познер: Ну и, наконец. Кто вы, Александр Сергеевич Пушкин, когда вы остаетесь один?
Пушкин: Я — мальчик, слушающий, как ветер шепчет за окнами. Я — сын своей няни, внук Африки, брат всем, кто ищет слово. Я — человек, которому было тесно в эпохе и страшно в вечности. Я не знаю, кто я. Но я знаю, что жил. По-настоящему. И это — уже немало.
«59°57′ Код Петербурга» благодарит Александра Сергеевича Пушкина за этот невозможный, но живой разговор.
📌 Если вы дочитали до конца — значит, вам было важно. Поддержите канал подпиской и поделитесь статьей с тем, кто ценит настоящие беседы.
#Пушкин #Познер #интервью #КодПетербурга #русскаялитература #дуэль #свобода #поэт #любовь #история