Не скажу, что я был против, когда сын привёл невесту. Хотя... вру. Конечно, был. Молча, тихо, по-мужски — сжав зубы и пошаркав тапками по коридору. Невесту я не ждал, я ждал выходных. Хотел наконец сварить харчо, глянуть старый боевик, пожевать сушёную рыбу — всё как я люблю. А тут — сюрприз.
— Пап, познакомься. Это — Марина, — сказал Игорь с видом победителя, будто принёс домой Нобелевку.
— Очень приятно, — я буркнул, глядя на девчонку.
Она стояла в моём коридоре, словно здесь выросла. Без стеснения, с ровной осанкой и дерзкой лёгкой улыбкой. И что-то щёлкнуло внутри — словно пленка на старом проекторе перемоталась назад.
— У вас тапочки есть? — спросила она, осмотрев пол. — Я не люблю босиком, холодно.
— Конечно. И халат могу дать, — не сдержался я.
— Да ладно, шучу, — фыркнула она. — Вы с юмором, это хорошо.
А я стоял и смотрел. Не на тапки, не на сына, даже не на сумку в её руке. А на лицо. Эти скулы. Эта привычка прищуривать один глаз при улыбке. Эти вьющиеся тёмные волосы, собранные в ленивый хвост. Даже голос — чуть с хрипотцой...
Тридцать лет назад я знал женщину с таким голосом.
— Так, пап, мы тут пока поживём, если ты не против, — проговорил Игорь.
— А что, я против могу быть?
Сын ушёл на кухню. А она осталась в коридоре — одна.
Смотрела на меня. А я смотрел так, будто мне знакомо её лицо, этот хмурый лоб, эти серые глаза. И будто она знала, что я узнал кого-то. Не её — ту, первую. Марину. Старшую. Ту самую, от которой я когда-то ушёл. Или которая ушла от меня — уже и не вспомнишь.
— А вы, случайно, никак не связаны с театром? — вдруг спросил я.
— Я? Нет. А мама работала. Правда, не долго. Почему спросили?
Я не ответил. Потому что знал.
Они поселились в комнате Игоря. Там давно всё было убрано, прибрано — я, как мог, старался сохранить этот уголок молодости сына. Но теперь он наполнился чужими ароматами — шампунями, кремами, каким-то сладким духом с ноткой… лета девяносто четвёртого. Тогда она пахла почти так же. Только духи были дешевле.
Я стал замечать мелочи.
Марина хлопала дверцей холодильника так же, как её мать. Ложку в чашке крутила по часовой — три раза, не больше. И чай пила без сахара, с долькой лимона.
Это всё ерунда, скажешь ты. Совпадения. Но когда она однажды сказала:
— Не бросайте крошки хлеба в раковину, он там потом киснет, — я замер.
Так говорила только она. Та Марина. Первая.
Ночами я лежал и вспоминал. Мы тогда были молоды, бедны, и жили в съёмной квартире с облупленными обоями. Она читала Чехова, я чинил розетки. Мы были странной парой. Она ушла, потому что я был "без будущего" или я ушёл потому что не мог её обеспечить. Потом через пару лет я женился. И на этом всё. Но теперь она стоит в моей кухне и режет огурцы руками своей дочери.
В один из вечеров я не выдержал. Под предлогом купить новую головку насадки для душа — специально громко ругнулся на старую, мол, течёт — вышел из дома. Не в магазин, а в ту самую старую пятиэтажку, где когда-то она жила. Подъезд облупился, дверь в кодовом замке не закрывалась, как и раньше.
На третьем этаже — дверь, выкрашенная синей краской. Стучать было страшно.
Открыла она.
Постарела, но всё ещё красивая. Лицо — то же, но с усталостью. Глаза — как у неё. Или у дочки? Я уже начал путаться.
— Ты? — удивилась она, но не до конца.
— Я. Можно войду?
— Заходи. Только быстро. Муж в рейсе, но соседи — уши.
Мы сели на кухне. Я молчал. Она молчала. Смотрели друг на друга — будто листали старый альбом, в котором фото выцвели, но боль осталась.
— Это она? — спросил я.
— Кто — она?
— Ну, та, что с моим сыном.
— А, Марина... Да. Моя дочка. А что?
— Сколько ей лет?
— Двадцать три.
— Значит... ты тогда была беременна?
Тишина. Такая, будто выключили всё в этом мире. Ни шума, ни звука.
— Ты ушёл, — спокойно сказала она. — А я не звала. Не искала. И не мешала.
После того разговора с Мариной-старшей я шёл домой, как лунатик. Ноги сами несли. В голове шумело. Одно слово — эхом: дочка, дочка, дочка...
Двадцать три года.
А я ушёл — двадцать четыре назад.
Ты скажешь, мало ли совпадений.
А я скажу: совпадений слишком много. Это удар в лоб.
Дома было тихо. В комнате сына горел тёплый свет, из-за двери доносились голоса. Смех. Щекотка. Кто-то кого-то звал "дурында".
Я сел на кухне. Достал водку. Без рюмки. Без закуски. Просто глотнул — чтобы остановить дрожь в пальцах. Я не знал, что делать.
Сказать? Не сказать?
А если не я отец? Если я просто старею и у меня паранойя?
Но если она моя дочь — это ведь ад. Они любят друг друга. Спят вместе. Живут.
Это не просто ошибка — это трагедия. Настоящая.
Утром я не пошёл на работу. Сказал, что заболел. Хотя это не ложь — болел я весь. Внутри.
Весь день сидел на балконе, курил и смотрел в телефон. Там было всё: и номер старой Марины, и поисковики, и форумы, и вопросы, которые я боялся задать даже сам себе.
Под вечер Игорь вышел ко мне.
— Пап, ты норм? Ты какой-то... серый.
— Норм, — буркнул я.
— Слушай, а ты маму её знаешь? — спросил он вдруг. — Ну, Марины.
— С чего бы?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто... Марина как-то сказала, что ты ей кого-то напоминаешь, как будто видела тебя на каких-то старых фото.
Я чуть не уронил пепельницу.
— Слушай, пап... ты вообще когда-то был влюблён по-настоящему? — вдруг спросил он.
— Был, — ответил я честно.
— И что?
— Потерял.
Он кивнул.
— Я не хочу терять Марину. Мне с ней легко. Мы как будто... родные. Не знаю, как объяснить.
Я посмотрел на него. И вдруг мне стало страшно.
А если они и правда родные?
На третий день я поехал в частную клинику.
Сдал слюну и её волос. Попросил срочность.
Сказал: «Надо».
Пока ждал, жил как в аду. Смотрел, как они варят вместе суп. Как она смеётся. Как он целует её в шею.
Каждое движение било по нервам.
Я начал сторониться их. Даже выписал себе койку в санатории — мол, спина. Уехал на три дня. Чтобы подумать. Чтобы не взорваться.
И вот — звонок.
Клиника.
— Готово. Хотите по телефону или лично?
— Лично.
Я ехал, как на казнь.
Врач встретил меня как нотариус перед завещанием. Спокойно. Чётко. Без права на истерику.
Разложил бумаги. Сказал:
— Согласно анализу, вы не являетесь биологическим отцом девушки, по данным которые вы предоставили.
Я смотрел на него и не верил.
— Точно?
— Абсолютно.
Я вышел на улицу и сел на ступени у входа. Дождь моросил, и мне было всё равно — хоть ливень, хоть снег. Я просто сидел.
И вдруг понял: как я рад.
Потому что за эти дни я прожил всё — и стыд, и страх, и вину.
Я понял, насколько сильно люблю сына.
И что странно — за несколько недель чужая девчонка стала мне почти родной.
Я вернулся домой под вечер. Они были вдвоём: готовили мясо, спорили, кто хуже режет грибы.
Я встал в дверях кухни.
— Нам надо поговорить.
— Что-то случилось? — напрягся Игорь.
— Да. Я был у Марины... у её мамы. Она моя старая подруга.
— И?
— Думал, Марина твоя — моя дочь.
Тишина.
Он уронил ложку.
А она побледнела, как простыня.
— Но… — Я выдохнул. — Тест отрицательный. Она не моя. Всё чисто.
Марина села. Просто осела на стул.
— Вы серьёзно?..
— Да. Прости, что молчал. Я не знал, как…
— А если б да? — прошептала она. — Вы бы что сделал?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, умер бы.
Прошло полгода.
Они живут вместе. Снимают квартиру. Иногда зовут меня на ужин.
Я прихожу, привожу продукты, ставлю бутылку на стол. Слушаю их споры о ремонте, о путешествиях, о коте, которого она хочет завести.
И думаю — как хорошо, что я не испугался и пошёл до конца.
Потому что настоящая любовь — это не когда всё гладко.
А когда даже в страхе ты не отворачиваешься.
А идёшь — до правды. До самой сути. До конца.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории ✍️