Вечерний свет разливался по кухне тускло, прокрадываясь сквозь
вертикальные жалюзи. Кухня ещё пахла ремонтом — едкой шпаклёвкой и
чужой, не её — не нашей — жизнью. Павел появился в дверях быстро, но и
устало — будто боялся задержаться хоть на миг вне этого пыльного уюта.
В руках у него болталась небольшая связка ключей, звенящая, словно призыв
к чему-то новому.
Он улыбнулся — точнее, усмехнулся, словно знал ответы на все вопросы, которые я не успела задать.
—
Хочешь жить за мой счёт? — холодно бросил он и, щёлкнув запястьем,
отправил ключи на стол. — Придётся научиться мыть полы. В моей —
Слышишь? — новой квартире.
Тишина опустилась между нами скатертью, ботва суеты со стола осыпалась пылью…
Я не ответила. Просто смотрела на эти ключи — аккуратные, блестящие, острые на ощупь… Как его слова.
Я не думала, что один жест может перечеркнуть и наш переезд, и мои
попытки улыбнуться. Всё сразу стало чёрно-белым — как фотографии из
бабушкиного альбома: мама с серьёзным лицом, папа, уехавший ещё до моего
первого шага…
— Ирка, слышишь, что говорю? — Павел сдвинул брови, голос стал ещё грубее.
Я кивнула, пусть и понимала — выбора нет. Моя работа закончилась месяц
назад, друзей в этом городе у меня не было. Только одна подруга из
старой жизни — и та далеко, разговоры с ней короткие, обрывками. Но я
неправда молодая — в сорок шесть не учат жить по-новому, а разучиваются
по-старому…
"Каждому переезду соответствует маленькая гибель, каждое равнодушное слово рождает шрам на душе"
С утра в доме пахло цифирью — отсыревшим ламинатом, тряпкой,
незнакомыми средствами для уборки. Павел уходил рано, возвращался без
предупреждения:
— О! Тут и впрямь грязно, — тягуче тянул он, будто смакуя неловкость.
Я старалась — тряпкой по полу, губкой по крану, разбирая коробки с
вещами. Покорно надевала фартук, будто в детстве, когда мама просила
вымыть тарелку до блеска. Но тогда было по-домашнему, по-доброму… а
теперь — словно исповедь на чужом языке.
Прошло три дня в этой туманной усталости. Я почти не видела себя в
зеркале. Мои руки покрылись мелкими царапинами, ногти сломались —
нелепо, до боли. Павел смотрел на меня, улыбаясь пополам —
— Женщина в доме должна знать своё место, — сказал он однажды за ужином. — Если хочешь остаться.
Я глотала слова без вкуса. Чужая, немая, почти преданная себе самой.
Вечерами, когда он выключал свет и хлопал дверями, я набирала номер подруги:
— Полина… не могу так. Ты бы видела, как он… говорит…
Она вздыхала в трубку осторожно, издалека.
— Ирка… ты не рабыня. Ты в себя-то верь. Найди работу… не ради него, ради себя!
— Я боюсь, что не смогу, — отвечала я одними губами.
— Значит, попробуй. Всё равно хуже не будет. Мы же с тобой из тех, кто не терпит молча, а?
...И вот с этой мыслью я просыпалась. Всё чаще возвращалась к
объявлению на остановке — "Уборка офисных помещений. Чисто. Удобно.
Смена — в вечернее время".
Дрожали руки. Не от страха — от злости на себя.
Последней каплей стала очередная сцена за ужином.
Он, не взглянув в мою сторону, тихо буркнул:
— Ты за что ешь тут моё?
Столовая пауза плотная, как манная каша.
—
Что ты делаешь целыми днями? Хоть бы на себя посмотреть, — хмыкнул,
смахнул крошку со стола – прямо на пол. Протянул салфетку. — Полы опять
мимо тебя прошли, да?
Я сжала губы, чтоб не выплеснуть всё — годами терпела, не воевала. А внутри…
Как будто что-то хрустнуло.
Ночью лежала, глядя в пустоту: потолок тёмный, линия света от фонаря
прямо на мои пальцы. Сердце — маленькая ворона, бьётся, ищет выход.
Теперь я знала — терпеть больше не могу.
На следующее утро я, будто по инерции, совершила привычные ритуалы —
старенький пылесос, мокрая тряпка для кухни, выстиранная футболка. Но
внутри — странное ощущение свободы, будто впереди тянется светлая
полоса, тонкая, но не кончающаяся. Я стёрла пыль с подоконника и тут же
стерла пыль времён — эту зависимость, в которой тонула, не понимая, как
выбраться.
Сбежала на улицу — с телефоном, в поношенной кофте, чуть запыхавшись от собственных мыслей.
— Добрый день… — позвонила по объявлению, голос дрожал, — Я бы хотела попробовать себя… уборка офисов, да…
Всё оказалось проще, чем я думала. Женщина на другом конце линии сказала:
— Завтра приходите. Всё покажем.
В тот миг стало не важно, сколько мне лет, усталых или прожитых.
Радость? Всё-таки, это было похоже на радость — такую, как у ребёнка
после долгой болезни.
Я сказала себе: сегодня я уже не та, что вчера.
От Павла не пряталась — не взяла ни одежду, ни чай, ни свою вину. Я
собрала вещи рано утром, оставила ключи на деревянной полке — там, где
когда-то стоял его "гордый трофей" — эти ключи, символы власти.
Он вернулся и вскоре ворвался в комнату:
— Что это? Ты куда?! — голос срывался, бился о стены, как пойманная птица.
Я молчала. Я смотрела ему прямо в глаза.
Он раздражённо метался:
— Кому ты нужна будешь со своим нулём?! Кто тебя возьмёт… уборщица… да на тебя люди с жалостью смотреть будут!
Но меня уже не обожгли эти слова. Наоборот… я вдруг почувствовала уверенность, какой не было долгие годы.
Вечером сидела в ещё почти пустом съёмном уголке — окно, батарея,
табуретка, кофейная чашка, одна из двух. Тишина была совсем другой —
лёгкой, аккуратной, как предупреждение: теперь ты сама у себя хозяйка.
Я позвонила Полине, и она плакала в трубку:
— Глупая! Я горжусь тобой!
А я отвечала ей, смеясь сквозь слёзы:
— Всё начинается сначала, да?
"Иногда нужно уйти босиком, чтобы вновь научиться летать."
Прошло несколько месяцев. Я устроилась сначала на одну, потом — на ещё одну подработку.
Деньги шли туго, зато я сама оплачивала теперь и коммуналку, и покупки, и простую радость иногда купить пирожное к своему чаю.
Зарплаты хватило, чтобы снять крохотную квартиру с жёлтыми обоями.
Окно выходило на ржавую крышу. Я ставила на подоконник свои цветы — как
доказательство себе: теперь всё растёт, потому что я поливаю.
В те редкие минуты, когда плохое настроение накатывало, я вспоминала
ту первую ночь — не рядом с человеком, а с собой. Как будто наконец
поняла: всё, что я держала за счастье, было ловушкой, уроком, а не
наградой.
Иногда на улице слышала, будто сквозит чей-то знакомый голос:
"Ты же не справишься!"
— Справлюсь. Да, справлюсь, — шептала я.
И действительно справлялась.
Я больше не бежала от одиночества. Теперь оно стало домом, в котором можно улыбаться. Себе, прошлому, новому утру.
Я часто встречаю теперь женщин с такими же глазами, что были у
меня ещё год назад: взгляд в пол, сдержанный, будто в долгих ожиданиях…
Улыбаюсь им — чуть заметно, незаметно посторонним. Может, из этой улыбки вырастет маленькая смелость для кого-то ещё.
Павел однажды остановил меня в магазине — усталый, с отросшей щетиной.
— Я не понял тогда… Может, и жаль…
Я кивнула, и вдруг впервые не почувствовала боли — только лёгкое сожаление, как по временам, когда сама себе не верила.
Прощение пришло не для него, а для себя.
— Береги себя, Ира, — сказал он тихо.
— Ты тоже, Павел, — спокойно ответила я.
И ушла. Без оглядки.
В этот миг я поняла: бегство — это не всегда про страх. Иногда это — единственный способ встретить себя настоящую.
"Квартира — это просто стены. Настоящий дом — всегда внутри тебя."
Конец.