— Доктор, вы должны это увидеть.
Медсестра стояла в дверях с таким лицом, будто только что увидела смерть. Или, наоборот, — привидение. У неё дрожали пальцы, губы были пересохшими, а голос — сдавленным и хриплым. Врача звали Лариса Викторовна, и за двадцать три года в роддоме она видела почти всё. Почти.
— Что-то с ребёнком? — спросила она, вставая от компьютера.
— Нет. Ребёнок в норме. Девочка. Всё по показателям идеально. Только... мать пропала.
— Что значит "пропала"? — Лариса Викторовна швырнула на стол ручку. — Она что, в туалет ушла? На прогулку?
— Нет. Мы её не можем найти. Вообще. Её нет в палате. Нет на этаже. Нет нигде.
Лариса Викторовна выскочила в коридор. Метнулась в сторону послеродового отделения. Палата 208. Та самая. Дверь распахнута, постель аккуратно заправлена, на тумбочке — пусто. Ни одежды, ни сумки, ни медицинской карты. Ничего. Только след от капельницы на подушке и пластиковый стакан с недопитой водой.
— Кто у неё принимал роды? — резко обернулась врач.
— Я. И Ирина Борисовна из смены.
— Камеры смотрели?
— Уже вызываем охрану. Внизу её никто не видел. Никакой записи с выходом на главный вход нет. Как будто она испарилась.
Лариса Викторовна присела на край койки. Она была крепкой женщиной, с прямой спиной и жёстким взглядом. Но сейчас в этом взгляде впервые за много лет появилось что-то, похожее на страх.
— Только не это, — тихо сказала она. — Только не повторение той истории.
— Простите?
— Ничего. Позвоните в дежурную часть. Срочно. И закройте этаж. Пока не выясним, кто она, куда делась и... зачем всё это устроила.
Медсестра кивнула и выбежала. В палате стало тихо. Через полминуты завыла сигнализация. Прозвучал короткий голос из динамиков: "Все сотрудники — внимание! Закрытие отделения. Посторонняя активность на втором этаже. Персоналу оставаться на местах. Пациенты — под контролем!"
Лариса Викторовна достала из внутреннего кармана халата бумажку. Маленький клочок, скомканный и запачканный. Ей передала его санитарка, которая нашла его на подоконнике в санузле. Там было написано только одно: "Спасибо. Не ищите меня."
Как всё начиналось
Она пришла ночью. Примерно в три часа. Дежурная медсестра вспоминала потом, что сначала подумала — наркоманка или бомж. Худая до прозрачности, в чёрной куртке, с капюшоном, натянутым до самых глаз. На ногах — кроссовки без шнурков. Никакой сумки, ни обменной карты, ни паспорта. Только руки, сжимающие живот, и обессиленный голос:
— Схватки. Уже очень часто. Прошу вас...
Её ввели через чёрный вход — не из правил, но дождь лил стеной, и женщина выглядела так, будто вот-вот рухнет. На столе у поста оставили влажный след от подошв. При свете лампы было видно: лицо серое, измученное, но ни слёз, ни истерики. Ни страха. Только взгляд — прямой, безумно усталый и... решительный.
— Где ваша карта? — спросила Лариса Викторовна, которую разбудили на подмену.
— Нет карты. Я наблюдалась неофициально. Просто примите роды. Пожалуйста.
— Документы?
— Их нет. Я... не могу говорить.
— Фамилия?
— Назовите меня Мария.
— Фамилия?
— Нет фамилии. Просто... примите. Потом я всё скажу. Обещаю.
Такие случаи были. Редко, но бывали. Угрожать отказом нельзя — жизнь ребёнка важнее формальностей. Женщину повели в родовую. Показатели были в норме. Схватки — регулярные. Роды — на грани, но без экстренной угрозы. Врачи переглядывались, но молчали. Работали чётко, слаженно, без эмоций.
— Она странная, — шепнула акушерка, когда «Мария» отвернулась. — Не кричит. Не паникует. Как будто знает, что делает.
— Психика от страха блокируется. Или наоборот — давно всё решила, — ответила Лариса Викторовна. — Следи за пульсом. Нам не нужен сюрприз.
Роды прошли даже проще, чем ожидали. Мария не кричала, не стонала, не хватала медсестёр за руки, не просила обезболивающее. Она дышала ровно, будто тренировалась. Сжала зубы, когда начались потуги, — но сдержалась, выдохнула и сделала то, что должна была.
— Потужьтесь ещё, Мария, чуть-чуть, — спокойно сказала Ирина Борисовна. — Уже видно головку. Хорошо идёт. Всё под контролем.
— Я знаю, — кивнула Мария. — Всё будет хорошо. С ней — будет.
Ребёнок родился быстро. Девочка. Чистая, тёплая, с удивительно яркими глазами. По шкале Апгар — 9 из 9. Когда её положили матери на грудь, та даже не дрогнула. Погладила по головке, посмотрела, словно запоминала, а потом — снова закрыла глаза.
— Мария, как вы себя чувствуете?
— Я в порядке.
— Можем отвезти вас в палату?
— Да. Только ненадолго.
Медсестра провезла каталку до палаты 208. На ходу регистрировали данные новорождённой, заполняли карточку. В графе "Фамилия матери" пока стояло прочерк. В графе "ФИО ребёнка" — «новорожденная №18/05».
— Отдохните, Мария. Потом подойдём — обсудим документы, — сказала Лариса Викторовна у дверей. — Вам положено два часа на сон, потом питание, потом уход за малышкой.
— Спасибо. Я всё понимаю. Можете оставить меня одну?
Это было сказано без мольбы. Без приказа. Просто просьба. Очень конкретная.
Через час санитарка пришла, чтобы сменить постельное бельё. Дверь была приоткрыта. Девочка — в маленькой люльке рядом с кроватью, завернута аккуратно, сосёт палец. А вот матери — нет.
— Мария?
Ответа не последовало.
— Мария, вы в душе?
Тишина.
Она заглянула в санузел — пусто. Открыла шкаф — тоже пусто. Под кроватью — ничего. Ни сумки. Ни тапочек. Даже халата не осталось. На подоконнике — расправленный носовой платок. И под ним — записка. Маленький прямоугольник бумаги из лабораторного блокнота.
"Спасибо. Не ищите меня."
Санитарка выронила ведро. Оно с грохотом ударилось о плитку, привлекая внимание всего поста. Вскоре прибежали медсестра, старшая смены и Лариса Викторовна. Первой мыслью было — окно. Но оно было закрыто. Второй — пожарный выход. Проверили: не использовался.
— Она не могла исчезнуть, — прошептала медсестра. — Это охраняемый этаж. Мы ставим отметки на каждом обходе. Камеры, ключ-карты, пропуска. Это невозможно.
— Но её нет. Вы видите это? Она ушла. Просто взяла и ушла, — жёстко сказала Лариса Викторовна, уже набирая номер охраны. — Отдел охраны, срочно проверьте все выходы. Все. Дайте камеры. Смотрите по времени — 04:27. Тогда санитарка заходила. До этого — Мария была в палате.
Началась паника
Вызвали полицию. Начали опрашивать всех, кто мог видеть, слышать, помнить. Старшая на посту вспоминала, как в 4:00 кто-то прошёл мимо их двери — лёгкие шаги, быстро, но не бегом. Приняла за младшую медсестру. Та — клялась, что не выходила. Сторож на входе говорил, что никто не проходил. Камеры не зафиксировали перемещения.
— Как это возможно? — выдохнула Лариса Викторовна. — Чтобы женщина, родившая менее двух часов назад, сама ушла, без следа, с нашего второго этажа... Кто она вообще была?
— И зачем рожала у нас, если собиралась исчезнуть?
— Нет. Не просто исчезнуть. Она это планировала. Всё продумала.
Девочку забрали в младенческое отделение. Назвали временно Анной — по святцам, на день рождения. Всё, что осталось от её матери, — биометрия на послеродовом белье и несколько следов от руки на подоконнике.
А сама она — исчезла. Словно и не было.
К утру родильное отделение кипело, как улей. Приехали сотрудники уголовного розыска, участковый, опер, двое понятых. Врачей опрашивали отдельно, младший персонал — в комнате отдыха, охрану — прямо у турникета. Все говорили одно и то же: пришла ночью, родила, лежала в 208-й, потом исчезла. Всё. Ни свидетелей, ни камер, ни объяснений.
Лариса Викторовна сидела в ординаторской. Перед ней — блокнот с анкетой, в которой почти все строки были пустыми. Только имя, вымышленное, и подпись под согласием на госпитализацию. Даже фамилию внизу женщина не поставила — просто черта.
— Вы понимаете, — сказал оперативник, пролистывая протокол, — что у вас не просто ЧП, а потенциальное уголовное дело?
— Мы не виноваты, — ответила она. — Женщина пришла ночью, без документов, в экстренном состоянии. Отказать ей в помощи я не имела права. Вы бы сами отказали?
— Нет, но и потерять человека в охраняемом здании — это, мягко говоря, нонсенс.
— Я не оправдываюсь. Просто не понимаю, как это произошло.
— Вы думаете, она психически больна?
— Нет. Она была слишком собранной. Спокойной. Я бы даже сказала — уверенной.
— Уверенной в чём?
— В том, что делает. В том, что ей надо уйти. Без следа. Без лишних вопросов.
Полицейский закрыл блокнот, посмотрел ей в глаза.
— Мы проверили все базы. Ни одной "Марии", подходящей по описанию и срокам беременности, в городе не числится. Ни пропавших, ни рожавших дома, ни стоящих на учёте в частных клиниках.
— Вы проверяли частные кабинеты акушеров?
— Да. Данные получили. Никто с такими приметами не появлялся. Знаете, на кого она похожа?
— На кого?
— На беглянку. Или на ту, кого прячут. Кто прячется. Возможно — от насилия. Или от кого-то, кто угрожает. А может, она вообще приехала из другого региона. У нас на вокзале каждый день — десятки безымянных женщин с глазами, как у вашей Марии.
Лариса Викторовна откинулась на спинку кресла.
— Если бы вы видели, как она держалась. Она не выглядела потерянной. Ни на минуту.
— А ребёнка она как приняла?
— Спокойно. Очень... тепло. Но не как мать. Как будто знала, что дальше — не с ней.
Сотрудники ушли ближе к полудню. С собой они забрали снимки с камер, распечатки электронного журнала вызовов, образцы с кровати и пластиковую бутылку воды. Девочку оставили — по протоколу. Мать не признана умершей, исчезновение не подтверждено как добровольное, а потому новорождённая числится под опекой государства до выяснения обстоятельств.
Через день в отделение пришла комиссия. Потом — проверка Минздрава. Ларису Викторовну временно отстранили от дежурств. Не наказали — «до выяснения». Коллеги смотрели сочувственно, но молчали. Она знала: в коридорах уже шепчутся, что «недоглядела», что «как это вообще возможно», что «у Ларисы такое впервые — а вдруг не последнее?».
Через неделю её вызвали снова — в прокуратуру. Там лежал рапорт оперативников. По косвенным признакам — след от ботинка, найденный у мусорного выхода, лёгкий сдвиг створки противопожарной решётки и совпадение волос с найденными на одежде — женщина действительно покинула здание сама. Без посторонней помощи.
— Значит, её никто не похищал? — спросила Лариса Викторовна.
— Нет. Она ушла сама. В 4:16. Камера у служебного входа зафиксировала движение. Потом — темнота. Она шла по внешней стороне здания, по стройке, через вентиляционную шахту. Выход — за территорией. И там — всё. Ни одного следа.
— А как она могла пройти с внутреннего на внешний этаж?
— Выключила сигнализацию. Специально. Как будто знала, где. Или — кто-то подсказал.
Эти слова прозвучали особенно тяжело. Потому что Лариса Викторовна поняла: это была не случайная женщина. Не бомж. Не просто испуганная. Она — готовилась. Всё рассчитала. Просчитала маршруты. Время. Реакции персонала. И всё — ради одного: чтобы уйти, оставив ребёнка.
— Как думаете, она вернётся? — спросил следователь.
— Нет, — ответила Лариса Викторовна. — Она уже ушла навсегда. Это было решением. Не срывом. Не паникой. Выбором.
Он кивнул. Закрыл папку. Написал что-то в блокноте. Потом спросил:
— Как зовут девочку?
— Анна. Пока что.
— Пока?
— Да. Мы подали запрос в опеку. Через месяц, если мать не найдена, будет временное оформление. А дальше — как суд решит.
Когда она вышла из прокуратуры, шёл дождь. Мелкий, назойливый, ноябрьский. И она подумала: та женщина, кем бы она ни была, возможно, прямо сейчас где-то сидит под навесом, с мокрыми волосами, с пустыми руками, но с чувством, что сделала правильный выбор. Или — единственный возможный.
Спустя время
Письмо пришло через два месяца. Не в роддом. На домашний адрес Ларисы Викторовны. Без марки, без обратного. Конверт серый, плотный. Внутри — один лист бумаги, сложенный вдвое. Почерк — разборчивый, ровный, как у человека, привыкшего писать от руки много и обдуманно. Ни даты. Ни обращения. Только текст.
*****
"Я знаю, вы будете первой, кто прочтёт это. Потому что вы смотрели на меня не как на сумасшедшую. Не как на преступницу. А как на женщину. А женщина женщину всегда видит — даже когда та молчит.
Я родила ребёнка, потому что не смогла убить его. Хотя очень хотела. Долго. И поверьте, у меня были причины. Я — не наркоманка, не психически больная, не религиозная фанатичка. Я — жертва.
Муж бил меня четыре года. Сначала просто толкал, потом — с кулаками. Однажды выбил два зуба, другой раз сломал ребро. Мать говорила: «Терпи. У всех бывает». Подруги отворачивались. Участковый посмеялся: «Сама виновата. Провоцируешь». Я хотела уйти — некуда. Хотела пожаловаться — боялась. Хотела умереть — не смогла.
Когда забеременела, хотела сделать аборт. Но потом подумала: я исчезну — он заберёт ребёнка. Оформит всё как надо, и будет бить уже её. Или его. Неважно. Поэтому я решила: рожу — и сбегу. Сразу. Пока никто не знает, кто я. Где я. И куда потом.
Я всё спланировала. Следила за роддомом месяц. Нашла слепую зону, где камеры не работают. Подкупила охранника — за два дня до смены. Он пустил меня ночью, а потом просто ушёл на перекур, когда надо. Остальное — дело техники.
Роды я принимала у себя в голове много раз. Готовилась по видео. По книжкам. По старым записям из форумов. Мне было важно — чтобы ребёнок родился живой. Сильным. Свободным.
Если девочка здорова — значит, всё не зря. Пусть её зовут как хотите. Это уже не важно. Главное — не моя фамилия.
Не ищите меня. Я вас прошу. Если захотите сказать, что я поступила подло — возможно. Но я просто спасала свою дочь. Тем способом, который был у меня. Я исчезаю не потому, что не люблю. А потому, что слишком сильно — чтобы остаться."
*****
Лариса Викторовна читала письмо дважды. Потом ещё. Потом положила лист в стол, закрыла его на ключ и позвонила в отделение.
— Анна здорова?
— Да. Вес набирает, по показателям — отлично. Документы готовим. Есть пара семей, которые хотят усыновить.
— Хорошо. Только проверьте их. Очень тщательно.
— Конечно.
Она положила трубку и посмотрела в окно.
На улице кто-то вёз коляску. Женщина в сером пальто, с чёрным капюшоном, быстро шагала по тротуару, как будто спешила, но не теряя грации. Проходила мимо — не оборачиваясь. И Лариса вдруг подумала: может, не всё кончилось. Может, где-то там, среди прохожих, мать всё ещё рядом. Следит. Защищает. Дышит рядом.
Только на расстоянии. Потому что иногда — исчезнуть, это и есть остаться.
Если вы дочитали до конца — значит, вам точно будет интересно и дальше - подпишитесь, чтобы не пропустить новые истории!