Культурный нарратив о «любви до гроба» — это краеугольный камень западной романтической традиции. Он утверждает идеал вечной, единственной и часто трагической связи, которая преодолевает все препятствия, включая саму смерть. «И жили они долго и счастливо. И умерли в один день», — уж кто, как не Тим Бёртон, любитель мрачных сюжетов, постоянно заигрывающий с самой смертью, должен был заинтересоваться этой идеей. Его анимационный фильм 2005 года «Труп невесты» предложил миру готическую сказку о загробной жизни. Несмотря на то, что сюжет картины был не нов, Тим Бёртон использовал много революционных методов, в том числе цифровую фотокамеру, и вместе с командой проделал колоссальную работу, растянувшуюся на год кропотливой деятельности. Можете найти видео со съёмок — 22 аниматора работали со скоростью 6 секунд хронометража мультфильма в неделю.
Используя фирменный мрачный юмор, режиссёр создал прекрасную сказку об истинной любви и самопожертвовании, противопоставляя её эгоистичным требованиям наживы и беспрекословному обладанию. «Труп невесты» был номинирован на «Оскар» в категории «Лучший анимационный фильм», но не забрал заветную статуэтку. Однако остался любим поклонникам, и вот спустя 20 лет его продолжают вспоминать с теплотой. Я тоже вспомню, заодно празднуя крупную дату этого шедевра.
С момента выхода «Замка Отранто» Хораса Уолпола в 1764 году, готическая литература и кинематограф эксплуатировали мотив связи любви и смерти. Призраки прекрасных дам, опасные возлюбленные, пророчества и проклятия — всё это стало неотъемлемой частью жанра. Но «Труп невесты» — не очередная вариация на эту тему. Это вдумчивый, ироничный и глубоко психологичный анализ самого феномена. Фильм использует язык готической эстетики не для воспевания романтики смерти, а для того, чтобы задать неудобные вопросы: что есть настоящая любовь? Является ли верность долгом или добровольным выбором? И утверждается ли истинная любовь насильным удержанием в железных рукавицах?
Противопоставление мира живых и мира мёртвых
Первое и самое очевидное средство переосмысления готики в фильме — это визуальное и смысловое противопоставление мира живых и мира мёртвых. Парадоксальным образом, Бёртон наделяет привычные атрибуты готики прямо противоположными значениями. И это вовсе не имеет ничего общего с некрофилией, как могут подумать некоторые не самые одарённые интеллектом личности.
Город живых, где начинается история Виктора Ван Дорта, выполнен в унылой, аскетичной цветовой гамме. Преобладают холодные серые, грязно-голубые, блёклые коричневые и болотные оттенки. Архитектура угнетающая, дома стоят плотно друг к другу, создавая неуютную атмосферу. Всё как будто чинно и благородно, но сам воздух в городе, кажется, обладает удушающим эффектом.
Это мир жёстких социальных условностей и традиций. Всё здесь подчинено долгу, статусу и деньгам. Даже брак здесь является ничем иным, как предметом торга. Разорившиеся аристократы Эверглоты получают потрясающую возможность вернуть часть утерянных денег, заключив брак с внезапно обогатившимися простолюдинами Ван Дортами, которые были не прочь стать счастливыми обладателями дворянского титула. Платой за этот чудесный обмен были их дети: Виктория и Виктор. Родители девушки, лорд и леди Эверглот — ходячие манекены с контрастной внешностью, которые также обручились по расчёту и никакой любви никогда не испытывали. Их движения скованны, речь полна высокопарных клише, что служит исключительно для создания видимости респектабельности. Родители Виктора ничем не лучше — они думают только о продвижении по социальной лестнице и деньгах, а после внезапно свалившегося на них богатства вообще перестали считаться с людьми, которые им прислуживают, хотя сами недавно были простыми торговцами рыбой.
На этом фоне молодые люди, искренне заинтересовавшиеся друг другом при первой встрече, кажутся кем-то не от мира сего. В некотором роде являясь точными копиями друг друга, им чужда вся эта взрослая меркантильность, и они верят в настоящую чистую любовь. Но им не позволяется даже думать об этом: в их первую встречу жестоко вмешиваются их родители, отправляя на репетицию церемонии в церковь. И даже там радостное таинство обращается в мучительную, абсолютно механическую процедуру, где нужно заучить текст и несколько чисто церемониальных движений. При этом ни в коем случае нельзя отдаться чувствам, немного замешаться: пастор Голлсвеллс с ледяным спокойствием внимательно следит. Исполнение обряда должно быть не меньше, чем безупречным.
Негоже такое говорить про церковь (если что, никого из верующих не планировала оскорбить), но мир живых в мультфильме — это и есть настоящий склеп, где души людей умерли задолго до физической кончины. Они ходят, говорят, заключают сделки, но не живут по-настоящему. Они подменили все возвышенные чувства формальностями, монетизировав свои тела, души и судьбы своих детей.
Репетиция церемонии превращается в фарс из-за неуклюжести Виктора и его волнения. В попытках отрепетировать процедуру он отправляется в лес, где случайно надевает кольцо на палец убитой и закопанной девушки по имени Эмили. Та эпично восстаёт из могилы, соглашаясь стать его женой и временно утягивая в мир мёртвых. А там совершенно иной яркий, красочный и шумный мир с насыщенными пурпурными, изумрудными, оранжевыми и кислотно-зелёными тонами. Сами локации выглядят причудливо, создавая ощущение безграничности: и в ширь, и в высь. Здесь нет места чисто церемониальным условностям. Манеры скелетов, конечно, грубоваты, юмор прямой, но эмоции настоящие и «живые», как бы парадоксально это ни звучало. При этом само общество не существует по какому-то контракту или договорённости — в нём по-настоящему есть чувство принадлежности, поддержки и взаимовыручки. Вспомните только, как опарыш и крайне опасный паук Чёрная Вдова поддерживали Эмили.
Если вдуматься, ситуация странная, но у живых Виктора и Виктории не было даже такой опоры. Скелеты поют джаз, танцуют, рассказывают истории о своих смертях — без тени страха или стеснения. Трагедия превратилась в комедию: если в жизни им приходилось надевать на себя маски, чтобы соответствовать строгим критериям, то после её завершения они наконец могут повеселиться вдоволь.
Мне нравится зеркальное противопоставление двух миров: как в повествовании, так и в визуальных образах. Этот радикальный контраст — первый гвоздь в гроб мифа о любви до самого конца. Бёртон демонстрирует, что романтизированная смерть в готических произведениях часто является способом убежать от безжизненной действительности. Но в его вселенной всё наоборот: это реальность безжизненна, а смерть полна подлинной, пусть и бренной, жизненной силы. По его мнению истинная готическая романтика заключается не в готовности умереть ради любви, а в том, чтобы наконец-то прожить её по-настоящему, даже будучи мертвым.
Такая мёртвая-живая Эмили
Эмили — классическая готическая героиня-жертва. Её жизнь оборвалась в момент наивысшего счастья от руки человека, который пообещал ей «любовь до гроба». Вот только он не сказал, что гроб уже подготовлен специально для неё. В своём нерукотворном склепе она ждала того, кто спасёт её и по-настоящему полюбит.
С первой же минуты её появления становится ясно, что это не бесплотный и покорный судьбе призрак. Эмили полна страсти, гнева, иронии и невероятной силы духа. Её тело мертво, сердце не бьётся, но она всё ещё может чувствовать душевную боль и плакать. В то же время она не ждёт спасения пассивно — она активно его добывает, догоняя в ужасе убегающего Виктора, выхватывая его из мира живых и уводя в мир мёртвых.
Мне совсем не больно поднести к руке огонь
И не больно уколоть ножом ладонь.
Что с того, что в ней есть сердце, а во мне дыра насквозь?
Но сейчас так больно мне.
Наяву, а не во сне.
Словно есть еще во мне остаток слез.
Ключевой образ в её характере — это «дыра насквозь», о которой она поёт. Это не только физическое повреждение, но и незаживающая эмоциональная рана, пустота, оставленная предательством любимого. Отсутствующее сердце делает её более уязвимой, но и уникальной. Она — живое (или мёртвое) доказательство того, что эмоциональная боль может быть острее и реальнее физической: «Мне совсем не больно поднести к руке огонь… Но сейчас так больно мне». Эмили утверждает, что подлинная агония — это агония души. Её монолог во время песни — это момент высочайшего самоосознания. Она понимает, что её тело — всего лишь оболочка, но слёзы, которые она с трудом проливает — это остаток её человечности, её живой души. Эмили — это не невеста, мечтающая о вечном соединении в смерти. Это девушка, которая заново учится любить, прощать и, что самое главное, отпускать. Её трагедия в том, что её второе возрождение через ошибку Виктора также обречено, но её величие — в том, как она с этой трагедией справляется и заставляет себя идти дальше.
Долг и выбор
Таким нелепым образом, молодой Ван Дорт, сам того не желая, был втянут в любовный треугольник, каждая из граней которого имеет собственные мотивацию, стремление и боль. Виктор оказывается разорванным между двумя мирами и двумя женщинами буквально. С Викторией у них сложилась, можно сказать, «любовь с первого взгляда». Она родилась сразу на базе взаимопонимания, они моментально сблизились друг с другом, прекрасно осознавая свою отличность от мира своих родителей — полного условностей и лицемерия. Виктория тихая и робкая, но за любимым человеком готова была и с верхнего этажа дома сбежать, и в ливень к злому пастору прийти.
К Эмили же никаких романтических чувств он не испытывал. Это была, скорее, смесь вины, раскаяния и жалости. Она стала той самой «третьей лишней» по чистой гротескной случайности. После принятия факта женитьбы на призраке, Виктор испытывает к ней симпатию, сострадание и, в конечном счёте, привязанность.
Он чувствует себя обязанным, потому что дал слово, постепенно принимает ответственность за свои слова и поступки, независимо от того, были ли они произнесены/совершены по ошибке или намеренно (это очень хорошо прослеживается на лексическом уровне, где он неумело подбирает выражения и расстраивает сначала Викторию, а потом Эмили).
Сначала любовь мёртвой невесты к Виктору — это отражение её старой боли. Она одержима идеей наконец-то получить своего жениха, завершив неоконченный ритуал. Она видит в Викторе спасение от вечного одиночества. Это очень человечное, но и эгоистичное чувство. Однако по мере развития сюжета её любовь претерпевает метаморфозу. Наблюдая за Виктором и Викторией, видя их связь, Эмили начинает осознавать, что настоящая любовь — это не обладание. Кульминацией этой трансформации становится момент, когда она запрещает Виктору пить яд, тем самым спасая ему жизнь и обрекая себя на одиночество. Она освобождается от своей одержимости, принося свою судьбу в заботу о его счастье.
На фоне этой жертвенности молодая Эверглот является самым недооценённым персонажем. Напрасно её не ценят: она проявляет удивительную силу духа, когда её родители, решив, что Виктор сбежал, пытаются выдать её за подлого авантюриста Баркиса Биттерна. Виктория, пусть и молча, идёт под венец, но после вторжения в мир живых мёртвых решает не покоряться судьбе. Она протестует, язвит и убегает. Её любовь к Виктору, зародившаяся так же робко, как и у него, крепнет в испытаниях. Она пусть и кажется тихой и кроткой, но обладает внутренним стержнем. Её чувство не менее сильно, чем страсть Эмили, оно просто выражено иначе. В её образе Бёртон показывает, что даже любовь, которая была рождена в таких суровых условиях, может быть подлинной, если она исходит от сердца, а не от требований кого-то извне.
Ритуалы и клятвы
Ещё одна идея, которая в мультфильме подвергается сомнению — это обеты. В готическом каноне магическая клятва часто имеет непреложную силу, приковывая души друг к другу навеки. Вернёмся к сценам в церкви. Новобрачные должны произнести клятву, которая не имеет особого смысла. Баркис Биттерн механически повторяет слова пастора, не вкладывая в них душу. Форма, может, и соблюдена безупречно, да вот только содержание хромает. Нелепо предполагать, что тот, кто готовится физически устранить свою вторую половинку, преследует какую-то романтическую и святую цель. Ни любви, ни верности — абсолютно мёртвый ритуал, будь он в церкви или на погосте. Зато всё чинно, благородно. Блистательный план, обладающий юридической силой.
Напротив, клятва, произнесённая Виктором по ошибке, формально недействительна. Она дана не в церкви, не перед священником, не тому адресату. Но она была искренна, пусть даже и в форме репетиции. Виктор, оставшись наедине с собой, произносит слова от всего сердца. И эта клятва, несмотря на всю свою случайность, оказывается способна магически воскресить мертвеца и связать с ним свою судьбу.
Это центральная мысль фильма: силу имеет не форма ритуала, а намерение, стоящее за словами. Мёртвый мир понимает это интуитивно — для них клятва Виктора абсолютно легитимна (пусть и с «небольшим» нюансом). Мир живых, с его заученными церемониями, эту истину утратил. Так Бёртон деконструирует ещё один миф — миф о магической силе клятвы как таковой. Сила не во внешнем признании и соблюдении всех обычаев и традиций, а в обещании, данном искренне. И точно так же, как клятву можно дать по ошибке, но со смыслом, её можно и нарушить во имя более высокой истины — во имя настоящей любви.
Жертвенность
Кульминация фильма и окончательная деконструкция мифа о «любви до гроба» происходит в финальной сцене в церкви. Виктор готов совершить самоубийство. Он выпивает яд, чтобы навеки остаться с Эмили, исполнить свой долг и свою клятву. Казалось бы, это торжество романтического канона: герой выбирает смерть ради любви. Если же придерживаться сказочных предписаний, то в сцену резко должна была войти Виктория, спасти своего жениха и покарать восставший скелет. Но происходит нечто куда более интересное.
Его останавливает Эмили. Этот момент — самый важный во всём фильме. Она понимает, что такая смерть будет напрасной новой трагедией, которая уничтожит счастье двоих людей (Виктора и Виктории) и не принесёт счастья ей самой. Вместо этого она сама совершает акт величайшей любви — акт самоотречения. Она добровольно отпускает жениха:
Я люблю тебя, Виктор. Только ты не мой.
Её фраза «Ты исполнил свою клятву. Ты освободил меня. А я могу освободить тебя» — это акт отпускания не только Виктора, но и самой себя. Она освобождается от оков своей старой обиды, своей навязчивой идеи и своей несчастной любви, чтобы продолжить жить в некой новой форме.
А далее происходит магия, куда более сильная, чем простая некромантия, после которой мертвецы вторглись в мир живых. Актом бескорыстной любви и прощения Эмили искупает свою собственную трагедию, превращаясь в мириады бабочек — древний символ души, перерождения, бессмертия и счастья.
Её повторная смерть разрешается её воскрешением. Она не уходит в небытие, не цепляется за маниакальную идею, а обретает истинную свободу и умиротворение, которых была лишена долгие годы. Кто-то там говорил, что у мультфильма грустная концовка? Все получили своё: Эмили — свободу, а Виктор с Викторией — возможность прожить долгую счастливую жизнь душа в душу.
Бёртон показывает: истинная «любовь до гроба» — это не желание умереть вместе, а готовность умереть ради счастья другого, или, что ещё труднее, — готовность жить с болью утраты, даря свободу тому, кого любишь. Эмили не «упокоилась с миром» в том смысле, в каком мы привыкли это воспринимать — она вознеслась, достигнув высшей формы любви, недоступной ни живому Виктору, ни мёртвым обитателям подземного мира.
К слову о постоянном заигрывании со смертью. Для кого-то может показаться, будто Бёртон прямо призывает ложиться в гроб, и тогда всё наладится. Но это в корне неверно. Наоборот, он оставляет в живых молодую пару, которой жить и жить, и у которой в будущем точно всё получится. Он как раз празднует жизнь. «Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие». Однако Бёртон призывает переосмыслить наши жизни и находить больше поводов для счастья. Никто не знает, что по ту сторону, а потому после окончания земного пути может быть слишком поздно веселиться.
Заключение
«Труп невесты» — это отличная иллюстрация того, что мультики — вовсе не детский жанр, а полноценная арена для поднятия взрослых тем. Обладая привлекательным визуалом, она вовсе не является слепой данью готическому клише, а скорее использует шаблоны для их же разоблачения. Это зрелое, мудрое и глубоко гуманистическое высказывание о природе любви, которое меняет местами жизнь и смерть, переворачивая всё представление о смысле нашего существования. Бёртон очеловечивает труп, превращая его из пассивной жертвы в активную, страдающую и, в конечном счёте, спасающую героиню, чья эмоциональная боль оказывается живее боли большинства живых персонажей. Ответьте, «может ли разбиться сердце, если оно не бьётся?» Да, если это сердце, в котором смешались страсть, долг, верность, привязанность, искренность. Наконец, Бёртон заменяет готически романтический жест совместной смерти на акт жертвенного отпускания, показывая, что высшая форма любви — это не вечное обладание до конца дней, а дарование свободы и жизни, даже ценой собственного счастья.
В финале, когда Эмили превращается в бабочек и исчезает в лунном свете, а Виктор и Виктория наконец соединяются, зритель понимает: готическая любовь не в том, чтобы быть вместе в гробу. Любовь — это то, что остаётся, когда сам гроб уже обращается в прах.