Я не рассказываю об той ночи. Всё равно никто бы мне не поверил — не увидев того, что видел я, не услышав того, что слышал я. Но в последнее время в затылке гудит что‑то настойчивое, будто сигнал, ожидающий ответа. Нужно выговориться, пока не стало хуже.
Всё началось с гула.
Я живу один на окраине умирающего городка в северной Аризоне. Ближайший сосед в пяти милях — так мне нравится: тишина, никто не мешает. Я сова по привычке, по ночам копаюсь в старых радиостанциях в сарае, просеиваю шипение в поисках частоты, на которой, возможно, отвечает Бог.
В ту ночь это был не Бог.
Примерно в 2:13 ночи белый шум принялся складываться в нечто ритмичное. Пульс. Сначала едва слышный. Потом громче. Потом — слова. Не английские. Вообще не похожие ни на один язык. Искажённый голос повторял одно и то же, словно заедённый диск: «Эк‑ша… тик‑ра… эк‑ша… тик‑ра…»
Я застыл. Сигнал шёл не с земли; моя аппаратура это показывала. Он падал прямо сверху, из неба. Прямой луч.
Свет в сарае мигнул. Радио коротнуло. И — тишина. Цикады замолкли. Ветра не стало. Даже линии электропередачи у дороги перестали гудеть. Будто мир вдохнул и забыл выдохнуть.
А потом небо треснуло.
Не гром. Не молния. Именно трещина — рваная линия слепящего света, словно разбитое зеркало сочилось белым. И из этой щели что‑то выползло.
Сначала я различал лишь движение — мерцание, как нефтяная плёнка, кривящее воздух. Потом контур оформился. Высокий. Тощий. Конечности слишком длинные, будто человека растянули до предела.
Оно не шло. Оно разворачивалось.
Я не двигался. Не мог. Каждая клетка вопила: не моргай, не дыши. Я — добыча, а это… ловушка.
Оно смотрело на меня. Без глаз, но я чувствовал взгляд: холодная игла протыкала воспоминания — детство, похороны отца, первый поцелуй. Всё перелопатило за секунды. Оно меня пробовало.
Потом заговорило — безо рта, без звука. Мысль, громкая как гром и вязкая как нефть:
«Не готов».
Я рухнул. Не помню падения — очнулся в грязи часа через три, засохшая кровь вокруг носа и ушей. Часы застыли на 2:13. Небо вновь спокойное. Но повсюду отпечатки — глубокие трёхпальцевые следы, словно когти, уходили в лес.
Надо было бежать. Позвонить кому‑нибудь. Но любопытство — болезнь.
Я пошёл за ним.
Лес был неправильным. Деревья кренились не в ту сторону, тени дёргались, хотя ничто не шевелилось. Чем глубже, тем тише, пока даже мои шаги не издавали звука.
В поляне я нашёл круг. Выжженный до угля, но под золой еле‑еле пульсировал багровый свет. В центре — металлический куб. Гладкий. Без швов. Ничего не отражал. Просто холод.
Я поднял его. Это была вторая ошибка.
Как только пальцы коснулись металла, в мозгу щёлкнуло, будто открылась дверь. Поток образов — города плавятся, люди взлетают в световые столбы, время складывается в комок. За глазами запустился отсчёт.
«Не готов», — повторил голос, глуше, словно из‑под стекла.
Очнулся — куба нет. Но кое‑что осталось.
С тех пор по ночам я слышу гул. Он громче. Непрерывный. Под ним — шёпот. Слова, которых я не должен понимать… но понимаю.
Они возвращаются.
Не только за мной. За всеми.
Думаю, меня сканировали. Отметили. Как образец в чашке Петри. А куб? Это не подарок. Это ключ.
Я видел, как небо трескалось ещё дважды — узкие щели, исчезающие за секунду. После них — огни в лесу, странное поведение зверей, гибнущая электроника. В последний раз моё отражение на миг стало чужим. Но улыбнулось.
Я больше не сплю. Вижу их очертания в тумане, в окнах, за стеклом. Наблюдают. Измеряют.
Ждут, пока кончится отсчёт.
И время почти вышло.
Они сказали, что я не готов.
Думаю, скоро будем все… И выбора у нас не останется.
Я буду держать вас в курсе… если смогу. Если буду… собой.