С вахты я вернулся на день раньше. Устал, как собака, спина гудит, руки — как из чугуна.
Думал: приеду, чайку, потом с женой на печку и никуда больше. Ни к людям, ни к чертям.
Дом — родительский, остался от отца. Мы с Иркой обжились, пристройку сделали, баньку новую поставили.
Соседи — кто внуков нянчит, кто по кабакам в райцентр мотается.
А сосед Славик — тот что напротив — рыбак, мастер на все руки и алкаш. Но весёлый. Ирка с ним вежливо, по-доброму. Раньше ещё меня с ним сводила: «Ты бы у него курей купил, Лёш».
Ага, купил.
Подхожу к калитке. Тишина. Ни собаки, ни кур, даже воробьи куда-то делись.
Дёргаю за ручку — заперто.
Ну, думаю, ушла куда-то. А потом вспомнил: запасные ключи в горшке, под цветами.
Сам прятал, как дурень.
Перелез, нашёл. Всё как было.
Открываю дверь. Прохожу.
На кухне — порядок. Плита чуть тёплая. На столе — кружка, пустая. Но с ободком от губ, помада яркая такая.
Пошёл дальше.
В спальне — чисто. В зале — тоже.
Но вот ванна...
А ванна — тёплая.
Иду на улицу.
И тут скрип двери из бани.
Слышу шаги.
И выходит он.
Славик.
В одном полотенце, с паром на плечах и рожей такой... как будто я к нему зашёл, а не он ко мне.
Глаза — как у кота, которого застукали на столе с сосиской.
— Лёх, ты уже дома? — удивляется он.
— Ага. Прям сейчас приехал.
— А я... я тут, баньку решил попарить. С Иркой. Ну, она ж говорила — заходи, как чё...
Я стою. Смотрю.
Говорю:
— А ты чё, ключ под горшком тоже сам нашёл? Или она вручила?
Он мямлит:
— Да не... Она сказала, мол, ты с вахты завтра...
Я молча прошёл в баню.
Там — полотенце её, халат, аромамасла эти её дурацкие, радио шипит.
На полке — два бокала. В одном — остатки чего-то с лимоном.
Из-за ширмы — шорох.
Она. Ирка.
Вышла, в халате, волосы мокрые.
Увидела меня — будто кипятка хлебнула.
— Лёш, я... это не так, как ты думаешь...
Я посмотрел на неё.
— А как? Я думаю, что сосед Славик голый у меня в бане, а ты — в халате и с бокалом. Это не так?
Молчание.
— Я просто... — начала она.
— Ты просто нашла себе замену. Поближе. Чтобы с огорода было видно.
Славик уже тихо ретировался в трусах через забор, не дожидаясь продолжения.
А я вышел.
Сел в машину. Завёл. Уехал.
До ночи ездил по полям. Курил. Молчал. Потом вернулся, лёг в пристройке. Ни слова. Ни крика. Только злость в груди и пустота в животе.
После той ночи я больше в дом не заходил.
Сделал себе угол в сарае — поставил раскладушку, электроплитку, чайник.
Из окна видно было баню. Она стояла как памятник предательству: аккуратная, с резьбой по фронтону, с веником у двери.
Словно ждала: зайди, попарься, прости.
Ага. Щас.
Ирка ходила тенью. Кушать приносила, оставляла на скамеечке. Ни слова.
Сын учится в городе, живёт у её сестры. Я не мешал. Пусть пока подальше от этой драмы.
Славика не видно было. Слышал, уехал к брату в область. Умный: вовремя сбежал.
А я — остался. С гвоздями, молотком и обидой размером с наш хутор.
Работал молча. С утра до ночи. Строил шалаш в лесочке — времянку, чтоб не видеть этого дома.
Друзья звали в город, на ремонт. Отказался. Надо было пережить всё здесь, по чесноку.
На седьмую ночь после «бани» я не спал. Сидел на бревне у сарая, смотрел на небо. Звёзды были как отец в детстве рассказал — большие, немые.
И тут мне пришла мысль.
Тихая, как утренний туман: сжечь к чёрту эту баню.
Не из злости. Не из мести.
А чтоб не стояла. Не напоминала. Не воняла чужими телами в моём дворе.
Я налил в канистру бензин.
Прошёл, как по минному полю. Каждую доску знал, сам ставил.
Открыл дверь. Внутри пахло эвкалиптом и позором.
Облил стены. Печь. Полку. Закурил. Сел рядом.
Минуту сидел. Потом кинул окурок.
Пыхнуло — как в кино. Тихо сначала, потом с гулом.
Огонь пошёл вверх, вверх, лизнул крышу, рванул на веник, который она в тот вечер принесла.
Я стоял. Не уходил. Пока не обгорело до тлеющих углей.
Потом медленно пошёл на колодец. Умылся. Вернулся в сарай.
Спал, как не спал лет десять.
Утром прибежала Ирка.
— Лёша! Что ты сделал?!
— Очистился.
— Ты с ума сошёл?! Это же было наше!
— Больше не «наше». Теперь — моё. Пепел не предаёт.
Она стояла, дрожала.
Хотела что-то сказать, но не сказала.
Повернулась.
Ушла.
Через две недели я уехал, жену выгнал. Продал участок двоюродному брату. Купил себе домик в деревне за рекой. Туда, где никто не знает, что у меня баня сгорела, а любовь — ещё раньше.
С тех пор, если вижу баню с веником — улыбаюсь.
По-доброму.
По-своему.
С лёгкой гарью на сердце, но без боли.
Прошёл год.
Жизнь — она, знаешь, как ручей: вымоет, где надо, засыплет, где не ждёшь.
Я жил тихо. Почти счастливо. Рыбалка, соседка-баба Валя — приносила молоко и пельмени, в церковь иногда ходил, не чтоб молиться — чтоб помолчать.
Всё думал: забудется. А вот ведь нет.
Был Покров.
Я поехал на кладбище — к отцу. Цветы купил, лампадку.
Стою, траву вырываю на могилке, и вдруг — шаги.
Обернулся.
Она.
Ирка. В платке, с сумкой, в чёрном пальто.
Посмотрела на меня, будто всё это время не дышала.
— Лёша…
Кивнул. Молча.
Подошла.
— Ты… как?
— Живу.
— А вот мне Славик житья не даёт.
— Справедливо.
Помолчали. Только листья по земле шуршали.
— Я тогда не хотела… Всё не так было…
— Не рассказывай. Уже не надо.
— Я жду. Может, ты вернёшься.
Я глянул ей в глаза.
В них — сожаление. Усталость. Что-то живое ещё есть, но… поздно.
— Ир. Мы сгорели. Как та баня. Только без искр. Просто — пепел.
Она заплакала.
А я больше — нет.
Я уже всё выплакал. На том крыльце, в ту ночь, когда тапки Славика летели через забор.
Ушёл первым.
Не обернулся.
Потому что знал: если повернёшь — всё сначала.
А я — уже не тот.
И жизнь — уже другая. Без запаха пара. Без ключей под горшком.
Без предательства.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории👍
Также мой телеграмм ⬇️