В доме бабушки Люды всегда пахло корицей и старыми фотографиями. Каждое воскресенье здесь собиралось всё семейство: родители, дяди, тёти, и даже дальняя родня, которая «просто зашла на минуточку». Гостиная, застеленная кружевными салфетками, гудела, как улей. На столе — пироги с капустой, варенье из крыжовника и неизменный самовар, подаренный ещё прадедом-железнодорожником. Но тот вечер стал исключением.
Всё началось с невинного тоста дяди Васи:
— За мир в семье! — провозгласил он, поднимая рюмку терпкой сливовой наливки.
— И чтобы внуки не забывали, кто их корни поливал! — добавила бабушка Люда, кивнув на портрет прабабушки Матрёны в резной раме.
Ирония судьбы — через час «мир» рассыпался, как пазл, который топчут коты.
Виновницей оказалась ваза прабабушки — хрустальный колокол, переживший революцию, блокаду и три переезда. Она стояла на комоде, отражая блики люстры, пока шестилетний Тимофей, увлёкшись игрой в «догонялки» с мопсом Барсиком, не зацепил её хвостом плюшевого тираннозавра. Ваза взмыла в воздух, словно медуза в аквариуме, и разбилась о пол с мелодичным звоном.
Тишина. Потом — взрыв.
— Тимка, ты совсем обалдел?! — взвизгнула тётя Ира, хватая сына за руку так, что тот заревел.
— Ира, не трогай ребёнка! — вскочил её муж дядя Сергей, швырнув на диван газету. — Сам видел — Барсик его спровоцировал!
— А ты как всегда на стороне собаки! — фыркнула тётя, краснея. — Всё, как с тем отпуском в Сочи...
Но главная гроза развернулась у комода. Бабушка Люда, опустившись на колени, собирала осколки трясущимися руками:
— Матрёнина ваза... последнее, что от неё осталось...
— Ну и что?! — тётя Ира резко обернулась, всё ещё не выпуская Тимофея. — Зачем ставишь хрупкое на виду? Музей устроила?
— Ира! — рявкнул дед Николай, ударив ладонью по столу так, что задребезжали чашки. — Это не хлам! Твоя прабабка меняла на неё паёк хлеба в сорок третьем!
— Паёк... — фыркнул дядя Вася, наливая третью рюмку. — Может, пора выбросить всю эту ветошь? Вон ковёр с оленями — моль ест, а вы храните!
Комната замерла. Дед медленно поднялся, лицо его стало цвета свёклы:
— Ветошью... Ты, Василий, в моём доме... мою мать...
— Пап, успокойся! — бросилась между ними мама Вити, но её оттолкнули.
Словно спичка упала в бензин. Тётя Катя, до сих пор молча жующая пирог, вдруг заговорила тонким, звенящим голосом:
— А помните, как на моей свадьбе вы у меня микрофон отобрали? «Мол, не позорь родню стихами». Десять лет прошло — всё та же кухонная диктатура!
— Кать, не начинай! — застонал её муж, но она уже неслась, как поезд:
— А дача? Почему Сергею участок у реки достался, а нам — болото с комарами?
— Потому что я с отцом в огороде пахал, пока вы по клубам шлялись! — взревел дядя Сергей.
Подросток Витя, до этого уткнувшийся в телефон, швырнул его на диван:
— Вы все лицемеры! В одноклассниках друг у друга лайки ставите: «Ой, какая дружная семья!», а тут...
— Молчать! — хором рявкнули на него три поколения.
В углу плакала Тимошина сестра Алиса, размазывая тушь:
— Прекратите! У меня экзамен завтра...
— Всем плевать на твой экзамен! — огрызнулась тётя Ира. — Вот я в твои годы...
Голоса сплелись в какофонию. Бабушка Люда, прижимая к груди осколок с резным цветком, вдруг закричала так, что все замолчали:
— Хватит! Вы... вы хуже войны! Матрёна из могилы смотрит...
— Ага, вместе с вашим проклятым хрусталём! — дядя Вася встал, пошатываясь. — Знаешь, Людмила Петровна, ты всегда была...
— Вась, иди уже! — взвизгнула его жена, хватая сумку. — Ты же обещал...
Он швырнул салфетку и хлопнул дверью. За ним потянулись остальные — с грохотом стульев, фразами «Больше не приду» и «До свадьбы заживёт».
Бабушка осталась одна среди осколков и остывшего яблочного пирога. На столе догорали свечи, отбрасывая дрожащие тени на портрет Матрёны. Из кухни выполз Барсик, жалостливо ткнувшись носом в её ногу.
— Ничего, пёсик... — прошептала она, гладя его дрожащей рукой. — Они вернутся. Обязательно вернутся...
А наутро дед Николай, молча, клеил вазу эпоксидным клеем. Собирал два дня — трещины зияли, как шрамы, но форма угадывалась. Поставил обратно на комод, положив рядом записку:
«Простите. И ваза простит».
Но Тимофей больше не бегал с Барсиком по гостиной. Да и родня теперь собиралась «только по большим праздникам». Говорят, осколки той вазы бабушка сложила в шкатулку — как напоминание, что семья — это не только объятия за столом. Это и битое стекло, что годами режет пальцы, когда пытаешься собрать его обратно.