Вера протянула руку к малине — крупной, налитой июльским солнцем — и замерла. Опять. Сквозь поредевшую изгородь проглядывал соседский крыжовник. Разросшийся, давно не стриженный, он нагло занимал добрую четверть метра ее земли.
Шесть лет. Шесть лет она указывала Людмиле Игоревне на этот куст, но соседка только отмахивалась: мол, по документам все верно. Может, оно и так, но Василий, покойный муж Веры, когда-то собственноручно отмеривал эту землю, и уж он-то знал, что делал. Двадцать сантиметров туда, двадцать сюда — не такая уж мелочь, когда шесть соток и те кажутся островком в чужом мире, единственным, что осталось своего, родного.
Ягоды жгли пальцы, солнце припекало затылок. Вера сняла панаму и провела ладонью по седым волосам. Вот и дожила до шестидесяти семи, а все — как девчонка, из-за каких-то кустов кипятится. Только теперь все чаще перед глазами лицо мужа, словно укоряет: «Да бог с ней, с землей, Вера. Разве в этом дело?»
«В чем же тогда?» — хотела возразить она, но тут взгляд выхватил фигуру соседки. Людмила Игоревна склонилась над грядкой, выдергивая морковную ботву. Движения медленные, неуверенные — в последнее время соседка часто хваталась за сердце, но Вера старалась не замечать. Сама-то огород в одиночку тянет, и ничего.
— Людмила Игоревна, — окликнула она, — разговор есть.
Женщина медленно выпрямилась, придерживая поясницу рукой, и обернулась. Лицо ее, с тонкими чертами, за последний год как-то сгладилось, расплылось. Только глаза остались прежними — серые, внимательные, с затаенной усталостью.
— Опять про крыжовник? — голос соседки дрогнул. — Вера Андреевна, ну сколько можно? Жара такая, а вы все про границы.
Вера открыла рот для привычной отповеди, но что-то в выражении лица соседки остановило ее.
— Просто... так ведь нельзя, — сказала она тише. — Василий Петрович сам мерил, он же инженер был, ему верить можно...
Людмила Игоревна вдруг прижала руку к груди и пошатнулась.
— Что с вами? — Вера шагнула к забору. — Эй, вы чего это?
Соседка медленно осела на землю, прислонившись к стволу яблони.
«Только не это», — мелькнуло в голове Веры. Она отбросила панаму и, подхватив подол ситцевого платья, полезла через забор, цепляясь за доски руками. Доски тут же впились занозами, но Вера не обратила внимания.
— Людмила! — она подбежала к соседке, опустилась рядом. — Держитесь! Сейчас, сейчас...
Вера сжала запястье соседки — пульс частил, сбивался.
— Я врача, сейчас вызову, — Вера поднялась, отчаянно оглядываясь, словно ища телефон прямо здесь, среди грядок.
До сельского медпункта пятьсот метров. До своего дома — метров сто. Где тот мобильник, который сын заставил купить? Дома, на комоде. Нет времени.
— Я мигом! — крикнула она и побежала, натыкаясь на грядки, перепрыгивая через шланг для полива.
Фельдшер, Татьяна, дочь давней подруги, не стала задавать лишних вопросов. Схватила чемоданчик, вызвала по рации скорую из райцентра и бегом за Верой. Пока добрались, пока пульс померили, давление — прошло, наверное, минут двадцать.
— Инсульт, — Татьяна еле слышно ругнулась и полезла в чемоданчик. — Вовремя вы, Вера Андреевна. В таких случаях счет на минуты идет.
«Счет на минуты», — эхом отозвалось в голове. Вера отступила на шаг, и внезапно вся ситуация представилась ей в каком-то ином свете. Двадцать лет соседства, и все — как кошка с собакой. Из-за чего?
— Оля у нее есть, дочка, — зачем-то сказала Вера. — В городе живет, бизнес какой-то. Только не больно жалует мать...
— Адрес знаете? — Татьяна возилась с капельницей.
Вера покачала головой:
— Откуда? Мы же не дружим. Людмила Игоревна мне все крыжовником своим глаза колет.
— Крыжовником, значит, — Татьяна мельком глянула на нее, и Вера поежилась от стыда. — Вы расспросили бы ее, что ли. Сколько вам еще из-за этих кустов ругаться?
Скорая приехала через сорок минут. Забрали тихую, неподвижную Людмилу Игоревну, и Вера вдруг обнаружила, что стоит посреди чужого участка совсем одна. Развороченные грядки, недодерганная морковь, малина, осыпающаяся от перезрелости...
Вера вдруг всхлипнула, сама от себя такого не ожидая. Утерла нос тыльной стороной ладони и отправилась запирать соседский дом.
Людмилу Игоревну положили в районную больницу.
Вера взяла мобильник, позвонила в справочную больницы, узнала, что можно приносить. Собрала немудреные передачи и поехала в город. Она не понимала, зачем это делает, но внутри что-то дрожало и подталкивало.
— Сюда нельзя! —сказала одна из медсестер, но Вера схватила ее за руку:
— Милая, ты только вот это возьми, только передай. Соседка она моя... совсем одна.
— А родные где?
— Дочь в городе, — Вера покачала головой. — Только адреса я не знаю.
— Гляньте в ее телефоне, — посоветовала медсестра, смягчившись. — Может, номер найдете...
Телефона у Людмилы Игоревны не нашлось. То ли в больнице остался, то ли дома куда-то задевала.
Два дня Вера возила передачи. На третий ее пустили в палату.
— Здравствуйте, соседка, — Вера смущенно поправила одеяло. — Поправляйтесь, вон малина у вас поспела, собирать некому...
Людмила Игоревна наконец разлепила губы:
— Дом... — выговорила она с трудом. — Закройте... там...
— Все закрыто, не волнуйтесь, — Вера взяла в свою жилистую руку вялые пальцы соседки. — Вы лечитесь. А я малину вашу соберу, не пропадать же добру.
Людмила Игоревна посмотрела на нее так странно, что Вера смутилась:
— Ну вот, теперь вы подумаете, что я на ваши ягоды позарилась. Варенье наварю и вам отдам, вы только подлечитесь.
— Не надо, — с усилием произнесла соседка. — Внук Кирилл... приедет. Пусть... заберет.
— Внук? — Вера никогда не видела у Людмилы Игоревны внука. Только дочь иногда заезжала, блондинка, вечно на дорогой машине. — Хорошо, конечно, хорошо.
Внук появился через неделю. Вера как раз поливала свои помидоры, когда со стороны шоссе раздался шум мотора, и к соседскому участку подкатил старенький «Фольксваген» - такси. Оттуда вышел долговязый парень, тощий.
— Ба! — крикнул он, подходя к дому. — Ты где?
Вера замерла с лейкой в руках. Внук. Видно, не знает.
Парень подергал дверь, обошел дом. Ему на вид было лет пятнадцать-шестнадцать, и он явно не понимал, что происходит.
— Эй! — позвала она негромко. — Ты к Людмиле Игоревне?
Он обернулся, и Вера вздрогнула — глаза у него были точь-в-точь как у бабки, серые.
— Да, я ее внук, — он шагнул к забору. — А вы кто?
— Соседка. Вера Андреевна.
Взгляд его скользнул по крыжовнику, перелезшему на Верину сторону, и что-то мелькнуло в глазах — словно тень узнавания. Неужели бабка жаловалась внуку на соседку? От этой мысли стало не по себе.
— А где бабушка? — спросил он. — Дом закрыт...
Вера выдохнула. Сказала то, что должна была, просто и честно:
— В больнице твоя бабушка, Кирилл. Инсульт у нее случился неделю назад.
Он побледнел, губы сжались в тонкую линию:
— Где она? В какой больнице?
— В районной. Я ездила к ней три дня назад, — Вера поставила лейку и вытерла руки о подол. — Она о тебе спрашивала, говорила, что ты приедешь.
— Надо ехать к ней, — он заметался по участку. — Прямо сейчас. Скажите, как добраться?
Вера задумалась. До райцентра двадцать километров. Автобусы ходят редко, последний уже ушел.
— Подожди до утра, — сказала она. — Переночуешь у меня, а завтра с утра и поедем.
Парень недоверчиво глянул на нее:
— У вас? Я вас вообще не знаю...
— Знаешь, — возразила Вера. — Я та самая соседка, с которой твоя бабушка вечно из-за крыжовника ругается. Как раз вон того, — она кивнула на разросшийся куст.
— А-а-а, — протянул Кирилл, и вдруг на его лице мелькнуло подобие улыбки. — Это вы, значит. Бабуля про вас рассказывала.
— Много плохого, наверное, — усмехнулась Вера.
Он не ответил, только неловко переступил с ноги на ногу.
— Ладно, пойдем, — решила Вера. — Чай попьем. А потом я тебе ключи от бабушкиного дома дам, она у меня запасные оставила когда-то. На всякий случай.
Неправда, конечно. Не оставляла Людмила Игоревна ключей. Просто Вера их из ящика комода достала, когда дом запирала. Решила, что мало ли. И вот — пригодились.
Кирилл, оказывается, жил у бабушки с самого детства.
— Мама вечно занята, — рассказывал он вечером, сидя за столом на кухне. — Ей не до меня. То работа, то мужчины эти... — он осекся, видно, вспомнив, что говорит с чужим человеком.
— Ешь давай, — Вера подвинула ему еще котлет. — Тощий какой. Бабушка, что ли, не кормит?
— Кормит, — буркнул он. — Просто растут кости быстрее, чем мясо нарастает...
И в этой его фразе Вера вдруг услышала Людмилу Игоревну. Так похоже сказал, теми же словами. Видно, и правда, много времени вместе проводили.
— А что с бабушкой будет теперь? — тихо спросил Кирилл, гоняя по тарелке последнюю горошину.
Вера вздохнула:
— Выкарабкается. Доктор сказал, жить будет. Только речь нарушена, и правая сторона плохо двигается. Но бабка у тебя кремень, справится.
— Ей уход нужен будет, — нахмурился Кирилл. — А мама же не станет..., и я в школе учусь.
Вера отвернулась, делая вид, что моет тарелки. В груди что-то сжалось от его тона — слишком взрослого для мальчишки.
— А ты иди спать, — сказала она. — Вон в той комнате будешь. Мой сын, когда приезжает, там ночует.
— У вас тоже сын есть? — Кирилл оживился. — А где он?
— В Германии, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Уехал семь лет назад. По работе сначала, а потом прикипел. Жена у него, двое детей. Даша и Саша. Внуки мои.
— А они к вам часто приезжают?
Вера поставила последнюю тарелку на сушилку и вытерла руки полотенцем.
— Сашу я последний раз три года назад видела. А Дашу только по видеосвязи.
Кирилл замолчал. Наверное, не знал, что сказать. Как и все в такой ситуации.
К Людмиле Игоревне их пустили вдвоем, хотя и поворчали.
— А вы здесь... — выдавила Людмила Игоревна, увидев соседку. По ее лицу было видно, что она удивлена, но и только. Ни радости, ни недовольства, будто происходящее ее больше не касалось.
— Кирилла вот привезла, — сказала Вера. — А завтра твой сад пойдем с ним в порядок приводить.
Что-то мелькнуло в глазах соседки, но она ничего не сказала, только смотрела то на внука, то на бывшую «врагиню».
— Вы, главное, не волнуйтесь, — продолжала Вера. — Доктор сказал, поправитесь, если нервничать не будете. Кирюша у меня поживет пока. Мне одной-то скучно, а тут хоть компания.
Она как-то неловко умолкла, закашлялась, отвернулась. Кто тянул ее за язык? Сама не знала. Мальчишка-то не просился, и уж, конечно, может один куковать. Не маленький.
Мысли путались, наскакивая друг на друга, пока Вера не осознала. Хочется ей, чтобы в доме снова были звуки жизни. Чтобы утром не только своя тень по кухне мелькала, чтобы кто-то спрашивал, поторапливал, ждал. Пусть даже это внук Людмилы Игоревны.
Людмила Игоревна, словно прочитав ее мысли, вдруг потянулась здоровой рукой, коснулась Вериной ладони:
— Спасибо, — выговорила она. — Он... хороший. Не обидит.
— Да я и не боюсь, — фыркнула Вера. — А ему все равно некуда деться, не к матери же ехать. Сказал, она даже не в курсе, что он тут.
Соседка прикрыла глаза, и Вера увидела, как по увядшей щеке скатилась одинокая слезинка.
Крыжовник они с Кириллом так и не стали трогать. За три недели привели в порядок заросший малинник, собрали яблоки-падалицы, подвязали помидоры. Последние пожелтевшие огурцы засолили в трехлитровой банке. Вера даже удивилась своей деловитости — надо же, всю жизнь одна со всем справлялась, а тут с таким азартом в чужой сад полезла.
Кирилл оказался неутомимым работником. Только спина у него быстро уставала — мальчишка все-таки, вытянулся как стручок, а силы мужской еще нет. Сколько раз ловила его Вера на том, что он тайком трет поясницу.
— Ты не надрывайся, — говорила она. — Куда торопимся-то?
— Бабуле нужно, чтобы все в порядке было, когда вернется, — упрямо отвечал Кирилл.
Дни шли за днями. Первый раз за много лет Вера почувствовала — лето не впустую проходит. Она даже перестала по утрам поглядывать в сторону границы участков, где маячил злополучный крыжовник. Хотя пару раз и ловила себя на том, что нет-нет да и возвращается мыслями к заваленному забору.
— Вера Андреевна, — как-то спросил Кирилл, когда они ужинали, — а почему вы с бабушкой так не ладили? Из-за этого куста?
Вера замерла с поднесенной ко рту ложкой. Вопрос застал ее врасплох.
— Да нет, — медленно ответила она. — Не из-за куста. Из-за упрямства, наверное. — Она помолчала. — Знаешь, сколько нам с твоей бабкой лет? В таком возрасте уже одиночества боишься. Вот и цепляешься за что можешь, за крыжовник там, за забор. За то, что твое, понимаешь? Потому что всю жизнь работала, копила, а потом оглядываешься — и ничего у тебя нет, кроме этих шести соток да пенсии на книжке.
— У бабули есть я, — тихо сказал Кирилл.
— Есть, — согласилась Вера. — Ей повезло. А у меня... мой Сашка так далеко...
Она встала из-за стола, повернулась к окну.
— Оладьи доедай, — бросила через плечо. — И давай спать. Завтра поедем к Людмиле Игоревне, обещали.
Людмила Игоревна шла на поправку. Речь вернулась, рука начала слушаться. Доктора говорили — удивительно быстро для ее возраста.
— Это потому, что я за нее молюсь, — сказал как-то Кирилл, убирая тарелки со стола.
Вера украдкой смахнула набежавшую слезу. Мысли и чувства сплелись в клубок, не распутать.
К концу августа Людмилу Игоревну перевели в обычную палату. А через неделю она уже сидела в кресле у окна, на втором этаже. Оттуда был виден больничный двор, липовая аллея и крыши соседних домов.
— Они тебя выпишут скоро, — сказала Вера, присаживаясь на краешек кровати. Кирилл убежал в столовую за компотом для бабушки. — Только тебе дома одной нельзя поначалу...
Людмила Игоревна бросила на нее быстрый взгляд:
— Где ж мне...
— Ко мне переедешь, — перебила Вера, и сама удивилась своей решительности. — Комната у меня свободная, сын только раз в несколько лет приезжает. А Кириллу спокойнее будет, что мы обе рядом.
— Вера, — покачала головой Людмила Игоревна, — что ты такое говоришь? Мы с тобой всю жизнь ругались...
— Не всю, — возразила Вера, — а только двадцать лет. Другое дело, если бы полжизни. А так — само утрясется.
Людмила Игоревна долго смотрела на нее, потом вдруг спросила:
— А что с крыжовником будем делать?
Вера улыбнулась:
— Можем его выкорчевать. А можем оставить. Я даже не помню уже, из-за чего сыр-бор возник.
Людмила Игоревна слабо улыбнулась:
— И я не помню...
Вера положила руку на ладонь соседки — сухую, испещренную синими прожилками вен.
— Знаешь, что я думаю, Люда? Мы с тобой слишком похожи. Обе вдовы, обе одинокие, обе гордые. А гордые люди на дух друг друга не переносят, потому что в другом, как в зеркале, свои недостатки видят.
Людмила Игоревна прикрыла глаза:
— Ты говоришь, как мой Григорий. Он меня часто упрекал — больно гордая, мол. За это и поплатилась — одна осталась. Дочь совсем от рук отбилась, себя не помнит от свободы. И лишь Кирюшенька... Его мне Бог послал за все грехи, не иначе.
Открылась дверь, и вошел Кирилл с пластиковым стаканчиком. Вместо компота в нем оказался пломбир из автомата — ярко-розовый, с шоколадной крошкой.
— Ба, тебе нельзя, поэтому я себе взял, — сообщил он и протянул ложку. — Вот, держи, а то тает.
Женщины переглянулись и рассмеялись.
Сентябрь выдался теплый. Людмила Игоревна уже бодро ходила по комнатам, и только легкая хромота напоминала о случившемся. Кирилл перед отъездом в Москву, где учился в старших классах, заново покрасил забор, который их когда-то разделял. Правда, теперь это была не преграда, а скорее арка, увитая виноградом.
Вера поставила чайник. За окном шуршали палые листья, ветер гонял их по дорожке, а там, где раньше торчал колючий спорный куст, теперь красовалась лавочка. Обычная, деревянная, которую Вера в порыве вдохновения заказала у деревенского плотника.
— Вера, не знаешь, куда я очки положила? — Людмила Игоревна выглянула из комнаты. — Опять куда-то задевала, старая...
— На комоде твои очки, — отозвалась Вера. — Я их сама туда утром положила. Письмо от Кирилла пришло, не хочешь прочесть?
— Конечно, хочу! Что он пишет?
— А ты сама прочти, — Вера протянула ей телефон с открытым электронным письмом. — Доктор сказал, тебе глаза напрягать полезно.
Людмила Игоревна недовольно хмыкнула, но спорить не стала. Нацепила очки и углубилась в чтение.
Вера снова отвернулась к окну.
— Кирилл-то когда приедет? — спросила Вера Андреевна.
— В пятницу вечером обещал, — ответила Людмила Игоревна. — лабораторную, говорит, надо подготовить.
— Правильно, — кивнула Вера Андреевна. — Учеба — это главное.
Они помолчали, глядя на догорающий закат.
— Знаешь, Вера, — вдруг сказала Людмила Игоревна, — я тут все думаю... Как бы мы жили, если бы не тот случай с крыжовником? Так бы и ругались до конца своих дней?
Вера Андреевна задумалась:
— Не знаю... Может, и ругались бы. А может, и нет. Рано или поздно все приходит к своему истинному концу. Как бы мы ни старались идти против течения.
— Ты о чем?
— Вот Кирилл говорит, что ваши внуки на зимние каникулы собираются приехать. Представляешь, как мы тут заживем? Полный дом народу!
— Представляю, — Вера Андреевна почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Они с Кириллом быстро найдут общий язык...
Где-то вдалеке прогудела электричка — последняя на сегодня. Скоро стемнеет, но ни одна из женщин не спешила домой. Им и тут было хорошо — вместе, на границе, которой больше не существовало.