Образ (и маска, и essentia) Дон Кихота в романе Сервантеса являет собой тягу к клоунаде – это чистая театрализация реальности. Дон Кихот, как и клоун, деконструирует привычные смыслы, переосмысляя действия и предметы, вырывая их из повседневного контекста.
Безумие Дон Кихота роднит его с клоунадой: его действия – не хаотичный бред, а сознательная игра с рыцарским мифом, подобная режиссуре репризы. Он ставит под сомнение объективность реальности: как клоун побуждает зрителя увидеть «необычную сторону» мира, так и Дон Кихот – раскрывает противоречие между идеалом и действительностью через драматическую иронию своих «подвигов».
Свобода Дон Кихота менять жанровые парадигмы (от рыцарского романа к бытовой прозе) аналогична свободе клоуна в его балансе на грани реальности и абсурда – что клоун, что Дон – оба существуют в пространстве метаморфозы, где личностное восприятие преобладает над объективными обстоятельствами. Такой вот экстраполированный, экзальтированный солипсизм.
Историки-биографы рассказывают, как во время одного из двух тюремных заключений Сервантесу явился образ безумца, сошедшего с ума от чтения рыцарских романов и отправившегося совершать рыцарские подвиги в подражание героям любимых книг. При этом исследователи сходятся во мнении, что Дон Кихот был не так уж безумен: все его поступки – результат определенной интеллектуальной концепции восприятия мира.
Главный герой романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» – это этическая личность, поставленная в конкретные исторические условия. И, кажется, самое существенное в романе – не поступки Дон Кихота, а именно вот эта вот личностная форма видения мира, характер восприятия и оценок окружающих людей, событий и собственных поступков.
Дон Кихот хочет поступать как персонаж рыцарских романов и уже поэтому предстает перед читателем как личность. Реальная среда разрушает его замыслы, обнажая драматическое несоответствие замышленного и действительного, содействуя тем самым формированию личности. Придав Дон Кихоту черты и свойства этического человека, Сервантес атакует рыцарский миф именно с этих позиций и одерживает победу над ним.
В принципе, каждый человек является потенциальным творцом, так как генетическая незапрограммированность деятельности делает необходимым сознательный поиск и новых объектов, и средств, и способов работы с ними, именно поэтому история человечества оказалась сначала медленным, а затем все убыстряющимся обогащением искусственной среды его бытия новыми предметами и технологиями их изготовления, новыми социальными институтами и способами организации общественной жизни, новыми идеями, научными теориями, художественными творениями, верованиями, играми...
Дон Кихот, в свою очередь, - творец мифов, и он не просто создает эти мифы (не по жанровым законам, а из самой что ни на есть прозаической действительности), он также воплощает эти мифы в жизнь собственным существованием.
Мир Дон Кихота – это не только жизнь с «оглядкой» на текст, это, собственно, и есть –«текст», литература как перформативный акт. Соответственно, и его речь не выходит за рамки его представлений (сформированных на литературе) о том, каким должно быть общение между людьми.
Показательно неприятие Дон Кихотом, который был воспитан на рыцарских романах, который ценил в разговоре затейливую игру в слова, свойственную этому жанру, рассказа Санчо в одной из глав романа:
«Если ты таким образом будешь рассказывать свой рассказ, Санчо, ... повторяя дважды то, что ты рассказываешь, так ты его в два дня не кончишь».
На это Санчо отвечает:
«Да я рассказываю точь-в-точь так же,... как рассказывают эти сказки у нас в деревне, по-другому я не умею рассказывать, да вашей милости и не следует требовать, чтобы я вводил новые обычаи»
На фоне сталкивающихся манер речи – естественной/«натуральной» и искусственной – выбор Дон Кихота предстает перед читателем именно как поступок, столь же непонятный окружающим как и другие его действия.
Клоун же, артист оригинального жанра, так или иначе является единственным объективным проявлением реальности в своем опыте взаимодействия с реальностью. Всё остальное: предметы, объекты повседневности, жонглёрский реквизит, или события, которые подвергаются юмористическому переосмыслению – они все «проблематические».
Артист клоун, когда он взаимодействует с предметами повседневности, выдернутыми из повседневного контекста, совершает, можно сказать, акт феноменологической редукции: он производит переоценку этих объектов, в поиске достоверных оснований существования. Мир вещей и явлений в клоунаде поворачивается необычной, неожиданной стороной:
«Здесь всё удивительно, всё не так, как в обыденной жизни»
[Искусство клоунады]
Клоун играет с жанрами, примеряет яркие элементы одежд, характеризующих жанровую спецификацию – он находится в лиминальном пространстве между жанров, и это лиминальное пространство, по сути своей, транзитивно, т.е. – переходно.
Так же и у Сервантеса освобождение персонажа от узких рамок жанра находит оригинальное, чисто литературное решение: автор позволяет Дон Кихоту свободно менять жанровые парадигмы. Дон Кихот по собственной воле сочиняет миф о своей принадлежности к рыцарскому ордену. Эта трансформация реального сеньора Киханы Доброго в идеального рыцаря происходит открыто, так сказать, на глазах у читателя.
Так, хромая на четыре ноги кляча превращается в боевого коня, заурядная деревенская девица Альдонса – в «несравненную» Дульсинею Тобосскую, бритвенный таз – в шлем, незатейливое имя Кихана – в звонкое Дон Кихот Ламанчский. Так же открыто вершится и разрушение мифа, и тогда все люди, и вещи, и события снова занимают свои реальные социальные ступени, места и обретают подлинную значимость.
Свобода Дон Кихота, персонажа от литературной парадигмы, подчеркивается возможностью выбора: либо уйти из литературы в жизнь, превратившись в «Кихану Доброго», либо уединиться на узкой сценической площадке другого жанра.
Либо стать клоуном (даже если он им уже был)
P.S.: и важный вопрос (не новый, но все же) – в этой связке «Кихот-Панса» кто есть Рыжий, а кто Белый?