На кухне пахло тушёнкой.
Нет, не тем ароматом, который заставляет вспомнить детство и деревню, а таким… уставшим. Запах дешёвой консервы, сдобренный пересохшим укропом из морозилки. Оля ковырялась в кастрюле, молча. Я сидел за столом, в носках, дырка на большом пальце — как маяк бытовухи. Телевизор бубнил фоном, диктор весело рассказывал, как кто-то в Омске родил тройню.
— Купил бы фарш, сделали бы мясо по-французски, — буркнула Оля, даже не оборачиваясь.
— Купил бы, — говорю, — если бы осталось что с получки. До аванса-то неделя.
— А, ну да… как всегда, — и тут она уже со вздохом. У нас последнее время разговоры как по сценарию. Я говорю, что денег нет, она — что мечтать не вредно. И так по кругу.
Я почесал затылок. Вчера болела спина — ящики с кафелем таскал, сегодня вроде отпустило. Пацан в комнате что-то щёлкает — скорее всего, на старом планшете в танки играет. Дочка рисует. Дом живёт, но живёт как будто сам по себе. Мы — в нём — как два соседа, которые давно всё друг о друге знают и говорить перестали.
— Ты, кстати, видел, сколько Настя отстигнула на платье? — спросила Оля, садясь за стол, держа в руках телефон.
— Какая Настя?
— Ну, Настя, моя подруга. Они с мужем поехали в Сочи, купили ей платье за двадцать тысяч. Просто потому что «понравилось».
Я промолчал. Знал я её Настю. Муж у неё — торговый представитель, у которого своя тачка, зубы белые и шея гладко выбрита. Она часто вспоминает его, когда я в домашних трениках, с растянутой футболкой и щетиной на два дня.
— А нам бы мясо по-французски, да? — сказал я и чуть усмехнулся.
Не потому что смешно, а потому что уже не больно, привык. Значит можно и пошутить.
Она на секунду замолчала. Потом посмотрела на меня — как на мебель.
— А нам... ну да, нам — тушёнка.
Вот и поговорили.
Потом она ушла стирать. Я остался на кухне. Смотрел в стену и вдруг подумал: а если бы прямо сейчас с неба упали деньги — что бы я сделал? Закрыл бы долги. Поменял бы кроссовки. Может, даже мясо купил. И чтоб она хоть раз сказала: «Молодец, спасибо тебе».
Но это, конечно, фантастика. У нас по расписанию — пятница, и тушёнка.
В субботу с утра на кухню заявилась тёща. С пакетом, как всегда. То ли с миром, то ли с ревизией — никогда не угадаешь.
— Оль, ты опять ту же куртку носишь? — с порога начала она, даже не поприветствовав меня.
— Мам, ну сейчас не до этого, — буркнула Оля, выгружая из пакета две банки шпрот и банку варенья, которое я терпеть не могу.
— А чего не до этого? Двадцать лет в браке, а всё как бедные родственники. Ты бы уже подумала о себе. Женщина должна быть ухоженной. А то — полы, дети, магазины. Где жизнь?
Я сидел за столом, ел гречку с яйцом. Пауза.
Тёща посмотрела на меня, как на обогреватель: вроде бы и нужный, но раздражает постоянным гудением.
— Привет, тёть Люсь, — сказал я спокойно. — Хорошо выглядите. Варенье — вкусное, наверное.
Она фыркнула и села напротив.
— А ты, Саша, как работа? Всё те же кирпичи носишь?
Я кивнул. Мне не впервой слушать её реплики. Она с самого начала была уверена, что Оля могла выйти замуж за кого-нибудь «помасштабнее». Например, за соседа Валеру с третьего этажа — он когда-то её на море звал. Сантехник он, правда, но зато «рукастый» и без трёх кредитов. Валера, к слову, недавно купил «Киа Соренто» — в кредит, конечно. И теперь его уважали даже собаки во дворе.
— Кстати, Валера вчера меня встретил, — сказала Люся с видом человека, державшего свечку у истории века. — Спросил, как у вас дела. Хороший мужик. Всё интересуется, как Олечка. Женщины за ним бегают — а он всё Олю помнит. Верный, понимаешь?
Я не отвечал. Потому что если отвечу, вырвется что-нибудь не то. Не люблю я Валеру. Не из-за машины, не из-за былой симпатии к моей жене. Просто не люблю — и всё тут.
Когда Люся ушла, Оля какое-то время молчала. Потом аккуратно сказала:
— Ты не злись. Она не со зла. Просто ей кажется, что я могла бы жить иначе.
— А ты?
— Что — я?
— Тебе тоже так кажется?
Она на секунду замерла. Потом встала, взяла кружку и пошла в комнату. Ответа не было.
Поздно вечером я полез в шкаф за какой-то старой квитанцией. Нужен был номер договора по ипотеке — очередной перерасчёт. На верхней полке, за книгами, нашёл коробку. Маленькую, синюю, перевязанную резинкой. Я открыл — там были фото. Молодая Оля в джинсовом сарафане, билеты на концерт «Би-2», несколько записок на клочках бумаги — «Люблю тебя даже без горячей воды». И… лотерейный билет. Старый, затёртый.
Я повертел его в руках. Глупая вещица. Тогда мы купили его на спор — если выиграем, поедем на море, если нет — купим пельмени. Выиграли пельмени.
Я улыбнулся. А потом вдруг почему-то сел с этим билетом на диван. И смотрел на него. Долго. Не знаю зачем. Может, потому что он был из той жизни, где мы смеялись. Где даже пельмени были праздником.
Я не знал, что за новым билетом, который Оля купит завтра на сдачу после магазина, вот тогда всё и начнётся.
На следующий день было воскресенье. Солнце било в окна как назло — ярко, нагло. У нас дома в такие дни всегда тихо: дети рисуют, я листаю телефон, Оля убирается. Всё, как обычно. Только в этот раз она пришла с улицы с чуть другим лицом.
— Ты дома? — крикнула она с порога, как будто это не очевидно.
— А где ж мне быть? В Монако?
Она не улыбнулась. Странно. Обычно хоть фыркнет.
Поставила пакет на кухонный стол, вытащила батон, пачку молока и… ещё одну тушёнку. Чёрт, опять.
— Сань, — сказала она, потупившись. — Ты только не смейся.
— Смотря что скажешь. Если ты беременна, то не томи уже. Если снова про Валеру — я встану и уйду. А если...
— Да погоди ты, — перебила она. — Я купила билет.
— Какой билет?
— Ну… лотерейный. На сдачу. В киоске возле «Магнита». Там бабка такая, с красными волосами, говорила — сегодня «денежный день». И я подумала: ну а вдруг?
— Серьёзно? — усмехнулся я. — Лучше бы детям яблок взяла.
— Яблоки я уже брала. А билет… он что-то выиграл.
Тут я притих.
— Сколько?
— Ну, я пока точно не знаю. Там, на сайте, написано — надо сверить по коду. Я ещё не проверила. Думала… вместе.
Она села рядом. Необычно близко. Дети в комнате шумели, но казалось, будто в кухне тишина стала гуще. Я взял её телефон, вбил код с билета. Пока грузилась страница, я почему-то вспомнил, как однажды мы пошли в парк и съели одно мороженое на двоих. И нам хватило.
Голубой экран мигнул. Потом появилась надпись:
«Поздравляем! Вы выиграли 3 000 000 рублей».
Тишина.
Потом я сказал:
— Это шутка?
— Нет.
— Это... не шутка?
Она молча кивнула.
— Три миллиона?
Оля сидела с таким лицом, будто выиграла не она, а соседская собака. Ни восторга, ни паники. Просто растерянность.
Я посмотрел на неё. Потом на билет. Потом на руки. Три миллиона.
— Что будем делать? — спросил я наконец.
Она только пожала плечами.
— Не знаю. Ты скажи. Ты же у нас мужчина.
Вот тут-то и стало по-настоящему тихо. Ни звука. Ни слова. Как будто это был не выигрыш, а что-то опасное. Как будто этот билет — не подарок судьбы, а мина с таймером. Только тиканья не слышно. Пока.
— Может, кредит закроем? — сказал я, глядя на телефон, как будто цифры на экране могли внезапно исчезнуть.
— Кредит? — Оля поморщилась. — Ну да, можно часть. Но... я думала, может, поездку сначала? К морю? Мы же ни разу с детьми так и не были, нормально.
— Поездку? — переспросил я, стараясь не выдать то, что внутри уже начал тихо заводиться. — Ну, можно. Только сначала ипотека, я считаю. А потом уже всё остальное. Трезво.
— А я считаю, что один раз живём, — сказала она и пошла в ванную.
Я остался сидеть. «Один раз живём» — это уже опасная формулировка. С неё начинаются «перемены к лучшему». Только для кого они — вопрос.
Через пару дней она загорелась новым телефоном. Мол, старый зависает, камера плохая.
— У меня мама на днях удивилась, что у меня Xiaomi, — сказала она, скрестив руки. — Сказала: ты что, у тебя же выигрыш! Как можно с такой трубкой ходить?
Я сжал зубы. Мне бы хоть кто на работе сказал: «ты что, у тебя выигрыш!» У меня по сменам всё так же, плечо болит, начальник лысеет и злится.
— А ты скажи ей, что у тебя муж — не дурак, — пробурчал я.
Оля не отреагировала. Заказала телефон сама, в интернете, доставку — курьером. Новый айфон, не последний, но… всё равно как-то в горле застряло.
А потом был сосед Валера.
Я шёл с мусором, когда его увидел. Валера стоял у подъезда, курил и щурился на солнце.
— О, Сань, привет! Чё, как? Слышь, слышал — у вас там выигрыш? — заулыбался он. — Тёлка у тебя фартовая, поздравляю!
Я молча швырнул пакет в бак и повернулся к нему.
— С чего ты взял?
— Да пол района уже гудит. Олька ж в парикмахерскую ходила — там и рассказала, как бабки вытянула. Ну ты держись, брат, — подмигнул и добавил: — Такие женщины долго в одних тапках не ходят.
Я смотрел ему в спину, пока он не ушёл. Потом подошёл к дому и встал. Лестница вверх — как будто к другим людям. К другим решениям.
Вечером я попытался поговорить.
— Слушай, ты что там наговорила в салоне?
— А что? — удивилась Оля. — Просто сказала, что повезло. Мы же не скрываем?
— А ты не подумала, что «повезло» — это не всегда хорошо, когда об этом знает весь двор?
— А ты чего боишься, Саша? Что кто-то позавидует?
Я замолчал. Не зависть — страшно. Страшно, что вместе с этим выигрышем мы начали жить не вчетвером, а впятером. Я, она, дети — и эти долбаные три миллиона. И кажется, они уже перетягивают одеяло.
На кухне пахло жареной картошкой. Дети смеялись в комнате. А между нами сидели деньги. Молчаливые, жирные, вежливо-вредные.
Я впервые подумал: неужели за этим билетом нам подложили не удачу, а проверку?
Она теперь вставала раньше. Не чтобы приготовить завтрак — нет. А чтобы уложить волосы. Я замечал: фен гудел не так, как раньше. И запах стоял другой — не тот, наш, домашний, а какой-то салонный, кислый, чужой.
— Куда ты сегодня? — спросил я как-то утром, когда она выносилась из ванной в пижаме, но с макияжем.
— В центр. Подружка Ира зовёт. Посидим, поболтаем.
— А дети?
— А что дети? У вас же выходной. Поиграй с ними. Им и полезно — с отцом.
Вот так. "С отцом" — как будто я у них по субботам в аренде. Сняли на день.
Она приходила позже. Уставшая. Загруженная. Но не от забот — от мыслей. Я её не узнавал. Моя Оля, та, с которой мы собирали мелочь на пельмени, вдруг стала... недоступной.
Раз — у неё ногти с камнями.
Два — сапоги какие-то за пятнадцать штук.
Три — новая сумка. Не как у всех.
Четыре — губы чуть больше. Я сразу не понял, но потом заметил: говорила теперь иначе, как бы надкусывая слова.
— Ты меня не осуждай, ладно? — сказала она однажды, когда я стоял в дверях и смотрел, как она крутится перед зеркалом. — Я просто… впервые чувствую, что могу себе позволить быть не чьей-то женой, а женщиной.
— А я кто тогда?
— Ты — ты. Ты хороший. Просто… мне нужно пространство. Понимаешь?
Нет. Не понимал. Я чувствовал, что хожу по квартире как гость. Ни к чему не прикасаюсь, стараюсь не мешать.
И дети чувствовали. Мелкий стал прятаться в кладовке, старшая — молчать за ужином.
А однажды она подошла ко мне вечером:
— Пап, а мама теперь принцесса?
— Почему ты так решила?
— Она говорит, что не обязана стирать больше эти носки.
Я тогда встал, сел на балкон, достал сигарету. Не курил лет восемь. Затянулся. Горло жгло, а сердце — нет. Оно как будто уже отвалилось.
Через неделю она принесла на кухню лист бумаги.
— Что это?
— Я открываю ИП. Буду заниматься реселлингом. С курсами. С наставничеством. Сейчас время другое, ты пойми. Я не хочу прожить жизнь в ожидании зарплаты пятнадцатого.
— А я?
— А ты… ты у нас надёжный. Ты своё место знаешь.
Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не за деньги. За неё.
За нас.
Потому что её взгляд — он стал стеклянным. Как у тех женщин из глянцевых журналов, где рядом с каждой — подпись: «счастлива без него».
Я не сразу понял, в какой момент Оля перестала отвечать на мои вопросы.
Нет, она говорила слова. Иногда даже смотрела в глаза. Но не слышала. Не вникала.
Я мог сказать:
— Нам бы с дочкой к ортодонту, а там дорого.
Она кивала, потом продолжала листать телефон:
— Слушай, а вот если я открою второй аккаунт — будет двойной охват. Ты как думаешь?
Я не знал, что такое охват. Я знал, как выглядит рентген челюсти, где зубы растут внахлёст.
Однажды я пришёл с работы — и застал на кухне Валеру.
Сидел, как у себя, ноги в тапках, кружка в руке, смеётся. Оля рядом, наливала чай. Улыбалась, но так — как будто не мне. Как будто я просто гость.
Я постоял в прихожей.
— О, Сань, заходи! — бодро сказал Валера.
— Да мы тут по делу. Он мне сайт помогает настроить. — поторопилась ответить Оля.
— Он? — повторил я.
— Ну да. Валера же в этом понимает. У него знакомые, он сказал, можно раскрутиться.
— Бесплатно? — спросил я и улыбнулся. Улыбка была плохая, железная.
— Да ты что, мы ж друзья, — сказал Валера, поднимаясь. — Оля — молодец, амбиции, энергия. Уважуха.
Я его не ударил. Хотя в какой-то момент очень хотел.
Он ушёл, а я остался стоять.
Оля вытирала стол.
— Ты чего начинаешь? — устало сказала она. — Это просто помощь.
— Помощь? А может, пусть он ещё и посуду за нас моет?
Она посмотрела в мою сторону.
— Саша, я взрослый человек. Мне не пятнадцать, чтобы бегать за мальчиками.
Но в её голосе уже не было привязанности. Была скука.
Такая, с какой люди смотрят на плохо прогруженную страницу в интернете.
На следующий день я пошёл к своей матери. Посидели. Помолчали. Она погладила мою руку.
— Саш, ты не терпи, — сказала она. — Не держи это в себе. Женщина, если уходит душой — обратно её не затащишь. Только если сама захочет.
— А если не захочет?
— Тогда держи детей и будь сильным.
Ты у них остался. Как якорь.
Я стал меньше говорить. Просто жил. Готовил, стирал, укладывал их. Оля всё чаще ездила «на встречи», «на съёмки», «на марафоны».
И всё чаще писала СМС друг другу вместо того, чтобы сказать в лицо.
"Поздно буду, не жди."
"Я кину на карту, там доставка детям, заберёшь и оплатишь."
"Ты убери в ванной, у меня запуск курса."
Я начал ставить галочки. Как в блокноте:
Присутствует — да. Живёт — нет.
Смотрит — да. Видит — нет.
Есть жена — нет семьи.
И вот однажды я встал утром, налил себе кофе, а потом достал ту самую карту.
С выигрышем.
Оставалось ещё больше половины суммы.
Я взял бумагу. Тетрадь дочки. Написал всего пару предложений.
"Я не против твоей свободы. Но забери её вместе с собой. А детей я оставлю себе."
Положил карту рядом.
Ушёл в детскую. Обнял. Сидел между ними и слушал, как сопят.
Пахло шампунем и теплой кожей.
Вот это — моё. Всё остальное — шум.
Она ушла утром. Не хлопая дверью, не крича. Просто — молча.
Собрала косметику в мешок, сунула в рюкзак блокнот и ноутбук, переоделась в чёрное.
— Ты уверен, что так будет лучше? — спросила у дверей, не глядя.
— Я не знаю, как лучше. Но знаю, как больше не хочу.
Она кивнула и ушла.
Я не держал. Я не герой и не мученик. Просто устал спасать того, кто не тонет — а добровольно плывёт к другому берегу.
Первые дни были... тёплые. Странно, да. Тишина в доме, спокойствие.
Дети стали смеяться чаще.
Я сам ел нормально. Даже стал лучше спать.
Потом — сложнее.
В воскресенье — первые тревожные звонки.
— Пап, а мама где?
— Работает.
Я врал. Я не знал, где она. Может, у Валеры. Может, в отеле. А может, просто бродит по улицам, пытаясь понять, кто она теперь.
Прошла неделя. Потом вторая.
На третьей она позвонила.
— Можно я приеду?
— Не ко мне. К детям — да. Я выйду.
Она приехала с цветами. Малой обнял, дочка — нет. Просто смотрела и молчала.
Оля ушла через два часа. Сказала «до свидания».
Не «пока». Не «увидимся». А именно — до свидания.
Вечером был дождь. Я сидел на кухне, смотрел, как капает с балкона.
Поздно. Почти ночь. В дверь постучали.
Стояла она. Вся мокрая. Без зонта. Без прически. Без макияжа. Просто — та, с которой я однажды ел картошку с одной сковородки.
— Прости меня, Саш, — прошептала. — Я заигралась. Честно. Думала, что новая жизнь начнётся, если всё стереть. А стерла себя.
Я молчал.
— Я всё поняла. Я устала строить глянцевую женщину. Я хочу обратно. Не к комфорту. К нам.
Я выдохнул.
— Я не святой. Я тоже косячил. Мы оба что-то потеряли.
Она кивнула.
— Дай шанс. Мне. Нам. Ради них. Ради нас.
Я впустил.
Не из жалости.
Из любви.
Той, которая не орёт на весь двор, не требует подарков и не меряет чувства "охватами". А той — настоящей. Где пахнет ужином. Где дети спят рядом. Где ты знаешь: тебя не бросят, если ты стал немного тише.
Через неделю мы сели вместе за стол и достали папку с долгами.
Кредиты, просрочки, ЖКХ, врачи, карта.
Я вытащил оставшиеся деньги с выигрыша.
— Хватит? — спросила она.
— Почти. Но хватит на самое главное.
— На что?
— На жизнь. Общую.
Она снова стала вставать рано. Но не для укладки.
А чтобы детям бутерброды собрать.
А я больше не курю.
Мне теперь не надо забивать запах пеплом.
Мне теперь снова есть что терять.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории👍