Я не собирался создавать культ лягушек. Всё началось случайно, и я даже не предполагал, к чему это приведёт.
Первую лягушку я назвал Кузьмой, в честь парня, у которого мой отец покупал таблетки. Это имя казалось подходящим — такое же характерное, как и сам персонаж. Словно Кузьма мог пережить апокалипсис, забравшись в подвал и слизывая плесень с медных труб.
Кузьма смотрел на меня сквозь стекло, будто знал, что я сломлен. Будто одобрял меня. Он стал моим талисманом, моим проводником в этом странном и новом для меня мире.
Лягушка-древолаз — Litoria caerulea, если хотите произвести впечатление на ветеринара. Люди называют их «пухлыми», как будто это оскорбление. Как будто их вес — проблема. Этим лягушкам всё равно. Они висят и расползаются, цепляются за твоё окно, как растаявшее мороженое с глазами.
Вы когда-нибудь видели что-то настолько уродливое, что… просто чувствовали себя лучше?
Кубинские лягушки-древолазы уже здесь. Они пришли первыми и оккупировали туалеты, поедая местных лягушек и, вероятно, ваше счастье. Никто их не звал, но они побеждают.
Я подумал: если Краснодарский край всё равно поглотят, может быть, это должно произойти от чего-то с лицом, как у Кузьмы?
Я не планировал их разводить. Однажды у меня была одна лягушка. Через неделю стало две. Потом двадцать. Затем в ванной раздавался звук, словно в болоте кипела инопланетная жизнь. Если соседи и слышали эти звуки, то не стучались. Люди Краснодарского края знают, когда нужно отвернуться. Я был в одном кваке от выселения.
Головастики жили в контейнерах из-под еды. Кормушки заняли всю полку для хлопьев. Однажды утром я проснулся, и на моём веке сидела лягушка, как предупреждающая этикетка, которая отрастила ноги. Тогда я понял, что не собираю их — они размножаются через меня. Как будто я был просто носителем.
Краснодарский край уже инвазивен. Чёрт возьми, даже погода здесь инвазивна. Снежные птицы инвазивны. Половина растений — пережитки колониальной эпохи. Каждая ящерица выглядит так, будто сбежала с выставки рептилий и приобрела никотиновую зависимость. Как будто эволюция сдалась на полпути. Люди приезжают сюда, чтобы с достоинством встретить закат своих дней. Всё состояние похоже на хоспис для экосистем.
Поэтому я подумал: если апокалипсис уже происходит, почему бы не курировать его? Если всё уже сломано, почему бы не сломать это намеренно? Почему бы не заполнить трещины чем-то мягким?
Первый пункт выпуска был за «Пятерочкой». Я принёс пятигаллонное ведро, полное молодых лягушек. Не было речи. Просто наклонил ведро и выпустил их. Я выбрал место возле дренажного канала, где земля хлюпала, словно жевала, а вода пахла ржавыми зубами.
Лягушки не бросились наружу, как при побеге из тюрьмы. Они просто сидели. Одна моргнула. Другая взобралась на край ведра и посмотрела на меня, словно спрашивая: «Ты уверен?»
Конечно, я не был уверен. Но мне нужно было во что-то верить. Поэтому я сказал: «Идите и сделайте Краснодарский край сносным».
Я не ожидал, что кто-то заметит. Думал, они растворятся в плесени, как и всё остальное. Но потом я увидел одну у «Магнита», прилипшую к автомату по продаже билетов, словно она выбирала фильм. Другая сидела в сломанной купели за «Ашаном», словно крестила комаров. Я видел одну, сидящую на корзине для покупок, наполовину погружённой в канал, верхом на ржавом скелете корпоративной послеродовой жизни.
И я начал думать… может быть, они работают.
Я стал выпускать больше.
Парковки. Фонтаны в отелях. Пруды на гольф-полях. За офисами стоматологов, под мусорными баками, рядом с битым зверьём. В любом месте, которое казалось забытым или обречённым. Церковь, но для лягушек.
Я не оставлял записок. Не спрашивал разрешения. Просто приходил, выпускал и уходил. Просто опрокидывал вёдра и смотрел, как они выползают, словно крошечные монахи в паломничестве.
Они распространялись. Затем люди начали замечать.
Я видел их ночью — одна прилипла к рекламе на автобусной остановке, другая наблюдала за трафиком в тени вывески «Ночной столовой». Они больше не прятались. Они были на виду. Как плесень с намерением.
Я продолжал разводить их. Больше, чем мог справиться. Кладки яиц громоздились в холодильнике рядом со старым йогуртом и никотиновыми пластырями. Кормовые насекомые сбегали в вентиляцию. Головастики жили в каменной банке на бачке унитаза. Пол в ванной хлюпал. Я перестал бороться с этим. Перестал ходить на работу. Не было времени. Не было желания.
Они нуждались во мне. Я говорил себе, что это нормально. Необходимо. Даже свято.
Но что-то изменилось. Новая партия… они были не такими, как старые.
Одна лягушка с слишком многими пальцами. Другая со вторым, запечатанным ртом под подбородком. Одна моргала боком и не переставала моргать — словно пыталась вспомнить что-то, чего не пережила. Одна квакнула, и, клянусь, окно задрожало.
Вода пахла иначе. Гуще. Как плесень и статическое электричество. Я проверил pH, аммиак — всё было в норме. Но что-то было не так. Я начал носить перчатки, но кожа всё равно чесалась.
Я начал просыпаться с заложенным носом, кашляя чем-то полупрозрачным и зелёным. Списывал это на плесень. Но это была не плесень. Плесень не гудит.
Я носил перчатки. Потом маску. Потом перестал заботиться.
Однажды утром я проснулся, кашляя, и вытащил ком зелёной плёнки из горла.
Я не пошёл в больницу. Не хотел, чтобы это было зафиксировано.
Однажды ночью я стоял перед зеркалом и увидел это. Кожа за ушами — размягчалась. Зеленела. Как варёная шпинатная каша, облепившая кости. Мои зрачки были неправильными. Широкими. Как будто они пропитались чем-то тёплым.
Моё тело не болело. Вот что меня пугало.
Изменения должны ощущаться как насилие. А это было похоже на капитуляцию.
Началось с горла.
Не боль. Не опухоль. Просто… давление. Полнота. Как будто воздушный шар надувался за моим кадыком. Я шёл по проходу с хлопьями и невольно издавал звук — низкий, влажный, гортанный.
Кваканье.
Но не уродливое. Не человеческое.
Оно вибрировало. Что-то в магазине мигало. Я огляделся, готовый извиниться, но никто не смотрел.
Не совсем.
Женщина у секции с йогуртами обернулась. Она моргнула, словно только что вышла из сна. Улыбнулась мне. Не вежливо. Жадно.
Я квакнул снова. Она бросила корзину.
Это продолжалось.
Я замирал в одиночестве в парках после наступления темноты, пригибаясь к водоёмам, квакая в неподвижный воздух. Не взывая о помощи. Просто… взывая. И они приходили.
Женщины. Десятки. Одни на каблуках, другие босиком. Одни в летних платьях, другие в рабочих халатах. Их тянуло, как мотыльков к влажности. Они шли медленно, с широко раскрытыми глазами, расслабленными конечностями.
Одна опустилась на траву, ладони прижаты к грязи. Другая присела рядом с ней, колени раздвинуты, рот приоткрыт. Все они наблюдали за мной. Молча.
Их зрачки мерцали. Вспыхивали.
Никто не говорил.
Во мне появилось что-то. Что-то транслировало.
Феромоны? Возможно. Кваканье? Конечно. Но это было больше. Это было то, как я пах водорослями и знал имена всех влажных канав в округе. Это было то, как я светился под светом заправок.
Это была сила. И мне не нужно было понимать её, чтобы использовать.
Постепенно я начал замечать, что моё взаимодействие с лягушками меняет не только их, но и меня. Я чувствовал, как во мне пробуждается нечто древнее и могущественное, что связывало меня с природой на глубоком уровне. Я стал более чутким к окружающему миру, начал понимать язык животных и растений.
Мои эксперименты с лягушками привлекли внимание не только местных жителей, но и учёных. Они начали изучать мои наблюдения, пытаясь понять, что происходит. Некоторые считали меня сумасшедшим, другие — гением.
Я продолжал свои исследования, углубляясь в мир лягушек и их способностей. Я обнаружил, что они могут адаптироваться к самым экстремальным условиям и выживать там, где другие виды не смогли бы. Это вдохновляло меня на новые идеи и эксперименты.
Со временем я понял, что моя работа не просто развлечение или попытка изменить окружающую среду. Это стало моим предназначением — помочь природе адаптироваться к изменениям и сохранить баланс. Я стал защитником лягушек и их мира, борясь за их выживание и распространение.
Мои усилия не остались незамеченными. Люди начали прислушиваться ко мне, учёным пришлось признать мои открытия. Я стал известен как «Лягушачий пророк»,