Расцвет арбалета: Оружие, изменившее правила игры
Средневековье… Эпоха блистательных рыцарей в сверкающих латах, прекрасных дам и… совершенно лишенного благородства, но дьявольски эффективного оружия – арбалета. Если меч олицетворял статус и воинскую доблесть, то арбалет стал зримым символом прагматичной военной силы и грядущих тектонических сдвигов на полях сражений. Это был не просто модифицированный лук; это был подлинный технологический скачок, предвестник новой военной эры, хотя в те времена мало кто мог это в полной мере осознать.
Вообразите довольно громоздкое устройство, собранное из дерева, стали или хитроумных композитных материалов – рога, древесины, жил (средневековые оружейники были весьма изобретательны!), – оснащенное ложем для стрелы, спусковым механизмом и, конечно, мощной, тугой дугой. В отличие от традиционного лука, который требовал от стрелка не только выдающейся силы и ловкости, но и многих лет упорных тренировок, арбалет оказался куда более «демократичным». Конечно, натянуть тетиву, особенно у тяжелых, мощных моделей, было задачей не из легких – здесь не обойтись без специальных приспособлений: простого рычага, известного как "козья нога", механической лебедки-ворота или даже сложного реечно-рычажного механизма, именуемого кранекином. Однако сам выстрел мог произвести даже боец с минимальной подготовкой. Тетива надежно фиксировалась специальным орехом, и стрелок получал драгоценные секунды, чтобы спокойно прицелиться, выбрать идеальный момент для выстрела – настоящая роскошь, недоступная лучнику, вынужденному непрерывно бороться с напряжением тетивы.
Однако относительная легкость в освоении была лишь одной стороной медали. Главным козырем арбалета стала его сокрушительная мощь. Средневековый арбалет был сконструирован для метания коротких, тяжелых стрел – болтов – с поистине ужасающей силой. Даже легкий арбалет, весивший порядка 4-5 килограммов и обладавший силой натяжения до 50-80 кг, отправлял 50-граммовый болт в полет со скоростью около 70 м/с. Этого было достаточно, чтобы пробить кольчугу на дистанции до 80 метров, а сам болт оставался смертельно опасным и на 150 метрах. Что уж говорить о тяжелых «монстрах» весом до 15 кг, с размахом дуги, достигавшим метра, и силой натяжения в 400 кг (а у некоторых станковых моделей – и вовсе до 800 кг!). Такие орудия выстреливали 100-граммовые (а порой и 250-граммовые) болты со скоростью до 90 м/с. Потенциальная энергия такого выстрела могла достигать 400 Дж – показатель, превосходящий энергию пули, выпущенной из пистолета Макарова! Подобный «сюрприз» сохранял свою убойную силу на дистанции в 250 метров, а прославленные рыцарские латы, гордость и главная защита благородного сословия, становились проницаемы уже на расстоянии 100 метров. Предельная же дальность полета болта могла составлять от 240 до 330 метров – неслучайно во французском языке даже укоренилась особая мера длины, "arbalestée", буквально означавшая «дистанция арбалетного выстрела».
Разумеется, у арбалета имелись и свои недостатки. Основным была низкая скорострельность. В то время как опытный английский лучник мог обрушить на врага 10-12 стрел за минуту, арбалетчик, даже вооруженный легкой моделью и использующий рычаг для натяжения, успевал сделать лишь 4 выстрела. При работе с тяжелым арбалетом, требующим времени на установку и использование ворота или кранекина, темп стрельбы падал до удручающих 1-2 выстрелов в минуту. Такова была неизбежная плата за колоссальную мощь и возможность прицельного выстрела. Кроме того, арбалеты были довольно капризны и чувствительны к погодным условиям: сильный дождь мог размочить тетиву (хотя мастера и старались изготавливать их из наиболее прочных материалов и всячески защищать), а сложные механизмы натяжения, особенно в полевых условиях, были подвержены поломкам.
Но все эти минусы с лихвой компенсировались одним огромным, жирным плюсом: арбалетный болт пробивал доспехи. Он нес гибель туда, где облаченный в сталь рыцарь привык ощущать себя практически неуязвимым. Этот факт подрывал самые основы традиционной рыцарской тактики, построенной на таранном ударе закованной в броню тяжелой конницы. Неудивительно, что это оружие вызывало у благородного сословия не просто страх, а жгучую, лютую ненависть. Даже Церковь не осталась в стороне: на Втором Латеранском соборе в 1139 году арбалеты, наравне с луками, были осуждены как "оружие, ненавистное Богу" и формально запрещены к применению в войнах между христианами. Впрочем, как это часто случается с подобными запретами, на него довольно скоро перестали обращать внимание, особенно когда на кону стояли вопросы выживания или звонкая монета. Арбалет уверенно занял свое место в арсеналах европейских армий, став неотъемлемой и грозной частью военного пейзажа Средневековья. И если само по себе это оружие внушало трепет, то в руках истинных мастеров оно превращалось в поистине дьявольский инструмент войны. Такими непревзойденными мастерами суждено было стать выходцам из гордой морской республики – Генуи.
Лучшие из Генуи: Рождение элитных наемников
Как же так вышло, что именно Генуя – город предприимчивых купцов, отважных мореходов и расчетливых банкиров – стала колыбелью самых прославленных арбалетчиков Средневековья? Тому есть несколько веских причин. Во-первых, сама география диктовала условия: Генуэзская республика, зажатая узкой полосой между Лигурийским морем и Апеннинскими горами, всегда испытывала острую потребность в эффективных пехотных частях. Они были нужны как для защиты собственных торговых интересов и территории, так и для проекции силы за пределы республики, особенно в морских операциях. Арбалет оказался идеальным оружием для таких условий: он был точен, достаточно мощен для поражения целей на палубах вражеских кораблей и, что немаловажно, не требовал столько свободного пространства для стрельбы, как длинный английский лук. Генуэзцы очень рано распознали его огромный потенциал. Уже во время Первого Крестового похода, при осаде Иерусалима в далеком 1099 году, именно меткие выстрелы генуэзских арбалетчиков эффективно подавляли огонь мусульманских лучников, оборонявших стены, тем самым расчищая путь для штурмующих отрядов крестоносцев.
Во-вторых, уникальная социально-политическая структура Генуи благоприятствовала формированию профессиональных воинских контингентов. В отличие от многих других городов-государств Италии, где наемные отряды – знаменитые кондотты – зачастую представляли собой частные военные предприятия, возглавляемые независимыми капитанами (кондотьерами), генуэзские арбалетчики с самого начала были неразрывно связаны со своей Республикой. Их нельзя было назвать "наемниками без флага"; они находились на службе у правительства Генуи, которое централизованно предоставляло их услуги другим государствам, заключая официальные контракты. Такой подход обеспечивал несравнимо более высокий уровень дисциплины, организации и, по крайней мере, формальной лояльности (прежде всего, к самой Генуе). Первый известный контракт на предоставление услуг генуэзских арбалетчиков датируется еще XII веком – их наняло маркграфство Гави. К XIII столетию они уже блистали в морских сражениях, а к XIV веку превратились в своего рода элитную морскую пехоту своего времени, незаменимую при проведении десантных операций и в жестоких абордажных схватках.
В-третьих, генуэзцы подошли к организации этого дела с присущей им коммерческой смекалкой и прагматизмом. Служба в арбалетных частях стала не только почетной, но и весьма доходной профессией. Республика не жалела средств на оснащение своих элитных стрелков по высшему разряду. Яркий пример – условия контракта 1339 года, заключенного прославленными адмиралами Антонио Дориа и Карло Гримальди с французским королем Филиппом VI. Согласно этому документу, каждый генуэзский арбалетчик должен был иметь при себе не один, а целых два арбалета (предположительно, один основной боевой, а второй – запасной или, возможно, другого типа для разных задач), комплект качественных доспехов (включая пластинчатый панцирь, известный как "панцерония", защиту шеи – горжет, и прочные железные наручи), надежный шлем-бацинет, а также меч и хороший кинжал для ближнего боя. Весьма часто для дополнительной защиты во время медленной перезарядки арбалета использовалась павеза – большой щит прямоугольной или овальной формы, который устанавливался перед стрелком. Переноской и удержанием этого щита занимался специальный помощник – павезьер. Структура отрядов была четкой: на каждые 25 рядовых арбалетчиков полагался свой командир. Оплата была весьма щедрой: рядовой боец получал 5 золотых флоринов в месяц, а командир – вдвое больше, 10 флоринов. Для понимания масштаба: это были очень серьезные деньги, позволявшие вести вполне комфортную и обеспеченную жизнь. Когда же генуэзцы нанимались целыми кораблями – галерами, полностью укомплектованными экипажами и морской пехотой, – на борту каждого такого судна находилось по 25 арбалетчиков, и содержание одного корабля обходилось заказчику в колоссальные 900 золотых флоринов ежемесячно, не считая оговоренной доли (обычно половины) от всей захваченной добычи.
Такой комплексный подход – централизованная государственная организация, привлекательное жалование, превосходное снаряжение и, разумеется, бесценная постоянная боевая практика, приобретаемая в бесчисленных войнах, которые вела Генуэзская республика, – позволил создать уникальную по своей эффективности военную силу. Генуэзские арбалетчики прославились не только своей исключительной меткостью, но и завидной стойкостью в бою, железной дисциплиной и отточенным умением слаженно действовать в составе подразделения. Само их имя стало своеобразным брендом, знаком высочайшего качества на пестром рынке средневековых наемников. Безусловно, отличные арбалетчики были и в других итальянских городах – Милане, Падуе, Пизе, Венеции, – но именно генуэзцы сумели снискать самую громкую и самую грозную славу, на несколько столетий став почти синонимом понятия «элитный стрелок». Их смертоносные болты были востребованы по всей Европе, от Англии до Святой Земли.
Стрелы напрокат: Генуэзцы на полях сражений Европы
Молва о непревзойденных генуэзских мастерах смертоносного болта разносилась по всему континенту и даже далеко за его пределами. На протяжении нескольких веков, с XII по XVI столетие, они были практически неизменными участниками большинства крупных вооруженных конфликтов своей эпохи – от Крестовых походов до кровопролитных Итальянских войн. Их охотно нанимали короли и императоры, папы римские и вольные республики, высоко ценя их непревзойденный профессионализм и убийственную эффективность на поле боя. Генуя же, искусно используя свой главный военный «актив», заключала чрезвычайно выгодные контракты, тем самым не только пополняя республиканскую казну, но и значительно укрепляя свое политическое влияние на европейской арене.
Особенно ярко мастерство генуэзских арбалетчиков проявилось в многочисленных морских баталиях, где их точный и мощный огонь с высоких палуб боевых галер зачастую мог предрешить исход сражения еще до того, как дело доходило до абордажа. Так, в знаменитой битве при Мелории в 1284 году генуэзский флот, в значительной степени благодаря действиям своих стрелков, нанес совершенно сокрушительное поражение своим извечным морским соперникам – пизанцам. Эта победа фактически поставила крест на морском могуществе Пизанской республики. Всего четырнадцать лет спустя, в 1298 году, у острова Курцола (сегодня известного как Корчула в Хорватии) генуэзцы одержали еще одну громкую победу, разгромив другой мощнейший флот Средиземноморья – венецианский. По горькой иронии судьбы, именно в этом сражении в генуэзский плен попал самый знаменитый венецианец всех времен – Марко Поло. Эти блистательные победы надолго утвердили господство Генуи в акватории Западного Средиземноморья.
Но и на суше генуэзские арбалетчики представляли собой силу, с которой приходилось считаться. Их активно нанимали французские монархи для ведения войн против Англии и непокорной Фландрии. Они принимали участие в печально известной для фламандского ополчения Битве при Куртре, также называемой «Битвой золотых шпор» (1302 год), хотя в тот раз даже их мастерство не смогло предотвратить катастрофический разгром тяжелой французской рыцарской армии. Их болты летели в ряды английских кораблей в морском сражении при Слейсе в 1340 году и несли смерть английским лучникам в трагической для французов битве при Креси в 1346-м (о которой нам еще предстоит поговорить подробнее). Они сражались под знаменами французской короны и при Пуатье в 1356 году. Даже во время последней, отчаянной обороны Константинополя в 1453 году небольшой, но храбрый отряд генуэзских арбалетчиков под командованием Джованни Джустиниани Лонго доблестно защищал древние стены обреченного города плечом к плечу с последними византийскими воинами против неисчислимых османских орд.
Генуэзские арбалетчики органично вписались в сложную и разветвленную систему наемничества, процветавшую в средневековой Италии и по всей Европе. Важно понимать, что они действовали не как отдельные стрелки-одиночки, а как хорошо организованные отряды, строго подчинявшиеся своим командирам и условиям контракта (кондотты), который от их имени заключала Республика Генуя. В этих договорах скрупулезно оговаривались все существенные детали: точные сроки службы, размер жалованья, порядок снабжения провиантом и амуницией, доля в военной добыче и многие другие аспекты. Уровень унификации снаряжения и тактических приемов в таких отрядах был поразительно высок для той эпохи. Генуэзцы использовали отработанные и эффективные тактические схемы, например, знаменитое "караколирование" (от итальянского caracollare – «двигаться улиткой»). Этот прием заключался в построении отряда в несколько шеренг; первая шеренга производила залп, после чего немедленно отходила назад для долгой перезарядки арбалетов (часто под защитой больших щитов-павез), уступая место для стрельбы следующей шеренге. Такая тактика позволяла поддерживать относительно непрерывный, хотя и не слишком частый, огонь по противнику, в какой-то мере компенсируя главный недостаток арбалета – его низкую индивидуальную скорострельность.
Безусловно, привлечение наемных войск всегда было сопряжено с определенными рисками. Лояльность наемников зачастую напрямую зависела от регулярности и полноты выплат, а само их присутствие на чужой территории нередко становилось источником напряженности и конфликтов с местным населением. Классический пример – история с наемными арбалетчиками на службе у английского короля Генриха III в XIII веке: их вызывающее поведение и грабежи разожгли такую ненависть среди англичан, что монарху в итоге пришлось распустить этот корпус. Однако для самих генуэзцев служба под знаменами родной Республики была не только источником стабильного дохода, но и делом чести. А для их многочисленных нанимателей контракт с Генуей предоставлял уникальную возможность получить в свое распоряжение одну из самых боеспособных и смертоносных военных единиц своей эпохи. Меткие стрелы генуэзцев были весомым, а порой и решающим аргументом в любой политической или военной дискуссии средневековой Европы. И иногда, как это случилось под стенами осажденной Пармы, этот аргумент оказывался поистине неотразимым.
Парма 1248: Ярость императора и триумф арбалетчиков
Шла середина XIII века. Италию разрывала на части беспощадная борьба между гвельфами – сторонниками верховной власти Папы Римского – и гибеллинами, отстаивавшими приоритет императора Священной Римской империи. Во главе лагеря гибеллинов стоял один из самых неординарных, блестящих и противоречивых монархов европейского Средневековья – Фридрих II Гогенштауфен. За свою исключительную образованность, широту интересов, непомерные амбиции и зачастую неортодоксальные взгляды он получил прозвище "Stupor Mundi" – "Удивление мира". В 1247 году Фридрих, полный решимости подчинить своей власти непокорные города Северной Италии, осадил стратегически важный город Парму, который незадолго до этого перешел на сторону его врагов – гвельфов.
Император подошел к осаде с поистине имперским размахом. Вокруг стен Пармы в кратчайшие сроки был возведен огромный, тщательно укрепленный осадный лагерь. Фридрих, не сомневаясь в скором успехе, даже дал ему амбициозное название – "Виктория" (Победа). Это был не просто временный бивак, а настоящий военный город с улицами, домами, рыночной площадью и даже собственной церковью, явно рассчитанный на длительное противостояние. Император был абсолютно уверен, что рано или поздно изможденные голодом и лишениями защитники города будут вынуждены капитулировать. Гарнизон Пармы и его союзники по гвельфской лиге, среди которых был и значительный отряд генуэзских арбалетчиков (по некоторым сведениям, насчитывавший около 600 бойцов), действительно оказались в чрезвычайно тяжелом положении. Осада затянулась на долгие месяцы, с июля 1247 по февраль 1248 года.
Развязка наступила совершенно неожиданно, и, как это нередко случается в истории, решающую роль сыграла то ли слепая случайность, то ли, что более вероятно, излишняя самонадеянность осаждающих. 18 февраля 1248 года Фридрих II, возможно, решив, что изнуренные долгой осадой горожане уже не представляют серьезной угрозы и не способны на активные действия, а может быть, просто поддавшись своей давней страсти, отправился на соколиную охоту, оставив свой великолепный лагерь "Виктория" под охраной значительной части своей армии.
Осажденные не преминули воспользоваться этим шансом. Гарнизон Пармы, в котором плечом к плечу сражались не только профессиональные воины, но и простые горожане – мужчины, женщины, старики и даже подростки, – воодушевленный присутствием опытных генуэзских стрелков и других союзных отрядов, предпринял отчаянно смелую вылазку. Атака была стремительной и яростной. Пока арбалетчики своим смертоносным, прицельным огнем прикрывали наступление, сея панику и смерть в рядах застигнутых врасплох имперцев, основные силы гвельфов неудержимым потоком ворвались в лагерь "Виктория". Оборона гибеллинов была смята. Началась безжалостная резня и повальный грабеж.
Сопротивление имперских войск было сломлено в считанные часы. Лагерь "Виктория", так и не ставший символом победы Фридриха, был полностью разграблен и предан огню, превратившись в дымящиеся руины. В руки торжествующих пармезанцев и их союзников попала поистине баснословная добыча: вся имперская казна, императорская корона Фридриха (хотя историки до сих пор спорят о ее подлинности), множество личных вещей императора, его бесценная коллекция редких рукописей и даже передвижная военная святыня союзного Фридриху города Кремоны – так называемое карроччо. Около 3000 имперских солдат были захвачены в плен, еще большее число погибло в ходе штурма и последующей бойни.
Когда Фридрих II вернулся с охоты, перед его глазами предстала ужасающая картина: вместо великолепного, неприступного лагеря – лишь дымящиеся развалины, а на стенах Пармы ликуют его враги. Поражение было абсолютным и глубоко унизительным. Император, в одночасье лишившийся казны, армии, престижа и самой надежды на быструю победу, был вынужден немедленно снять осаду и спешно отступить на юг, в Тоскану. Битва при Парме стала катастрофическим поворотным пунктом во всей его итальянской кампании и нанесла непоправимый удар по его власти и репутации "непобедимого" монарха.
Предание гласит, что гнев императора был поистине страшен. Особую, испепеляющую ярость у него вызывали именно генуэзские арбалетчики, чьи безжалостные болты, как доносили ему, нанесли его войскам наиболее ощутимый урон. Легенда утверждает, что Фридрих II, не в силах смириться с такой дерзостью и столь наглядной эффективностью этих "презренных" наемников, отдал поистине варварский приказ: всем захваченным в плен генуэзским арбалетчикам надлежало испытать на себе особый знак императорского "расположения". Их правые руки – те самые, что так умело сжимали смертоносное оружие и натягивали тугую тетиву, – должны были навсегда лишиться пальцев, необходимых для занятия их опасным ремеслом. Таким образом, император надеялся не только жестоко отомстить, но и послатьнедвусмысленный и устрашающий сигнал всем остальным: не стоит перебегать дорогу Священной Римской Империи. Однако, как убедительно показала дальнейшая история, этот показательный акт устрашения (если он действительно имел место в столь брутальной форме) не возымел ожидаемого долгосрочного эффекта. Генуэзские арбалетчики не дрогнули и не исчезли. Их меткие стрелы продолжали свистеть над полями сражений Европы еще не одно столетие, хотя и для них самих уже неумолимо близились сумерки их славной и кровавой эпохи.
Креси 1346 и Сумерки болта: Трагедия и закат
Если триумфальная битва при Парме стала подлинным зенитом славы генуэзских арбалетчиков, во всей красе продемонстрировав их способность решительно переломить ход сражения, то катастрофическая битва при Креси, произошедшая почти столетие спустя, 26 августа 1346 года, обернулась для них не просто неудачей, а настоящей трагедией и зловещим предзнаменованием заката их многовекового доминирования на полях европейских сражений. Это сражение стало одним из ключевых моментов первого этапа Столетней войны и с пугающей наглядностью продемонстрировало превосходство новаторской английской тактики, основанной на массированном применении длинных луков, над традиционной военной машиной Франции с ее ставкой на несокрушимую, как казалось, тяжелую рыцарскую конницу и профессиональных наемных арбалетчиков.
Французский король Филипп VI собрал под свои знамена огромную армию, намереваясь одним ударом разгромить высадившиеся на континент английские войска под предводительством короля Эдуарда III. Ударным кулаком французского войска по-прежнему считалась тяжелая рыцарская конница, цвет французского дворянства. Авангард же составлял весьма внушительный контингент – по разным оценкам, от 4 до 6 тысяч – генуэзских арбалетчиков, ведомых опытными командирами Карло Гримальди и Антонио Дориа. Именно на них возлагалась критически важная задача: своим огнем подавить английских лучников и тем самым расчистить дорогу для решающей атаки французских рыцарей. Найм этих высококлассных профессионалов обошелся французской казне в баснословную сумму, но все были уверены, что игра стоит свеч.
Англичане же, проявив тактическую мудрость, заняли чрезвычайно выгодную оборонительную позицию на склоне холма, их фланги были надежно прикрыты лесом Креси и лесом Вадикур. Главной ударной силой короля Эдуарда III были не его рыцари, а несколько тысяч английских и уэльских лучников, вооруженных грозными длинными луками (longbow). Они были умело расположены тремя отдельными отрядами (или "битвами"), а перед своим фронтом предусмотрительно вырыли множество замаскированных ям – так называемых "волчьих ловушек", – предназначенных для того, чтобы нарушить строй атакующей вражеской конницы.
Французская армия подходила к полю битвы после изнурительного долгого марша, растянувшись на многие километры по дороге из Абвиля. Генуэзские арбалетчики оказались в авангарде и были сильно утомлены почти тридцатикилометровым переходом под палящим августовским солнцем. К тому же день уже клонился к вечеру, и заходящее солнце било им прямо в глаза, существенно затрудняя прицеливание. Ситуацию довершил внезапно хлынувший сильнейший ливень, который промочил тетивы арбалетов. Намокшая тетива теряла упругость, что резко снижало как дальнобойность оружия, так и пробивную силу болтов. В довершение всех бед, павезы – большие щиты, которые могли бы обеспечить арбалетчикам хоть какую-то защиту во время долгой перезарядки, – по некоторым свидетельствам, отстали где-то в обозе, оставив стрелков практически без прикрытия перед лицом вражеского огня.
Несмотря на столь вопиюще неблагоприятные обстоятельства, нетерпеливое и жаждавшее немедленной битвы французское командование отдало приказ генуэзцам атаковать. Измученные переходом, ослепленные солнцем, с ослабевшим из-за дождя оружием и лишенные защиты щитов, арбалетчики неохотно двинулись вперед. Они дали залп, но их болты, потеряв силу, не долетели до английских позиций и беспомощно усеяли землю перед ними.
Ответ англичан был мгновенным и сокрушительным. Тысячи лучников Эдуарда III обрушили на скученные ряды генуэзцев настоящий стальной ливень. Английские длинные луки в тот день продемонстрировали свое полное превосходство: они не только многократно превосходили арбалеты по скорострельности (10-12 метких выстрелов в минуту против жалких 2-4 у арбалетчиков), но и, как выяснилось в тех конкретных условиях, по эффективной дальности стрельбы. Стрелы летели с такой невероятной густотой, что, по выразительному свидетельству знаменитого хрониста Жана Фруассара, "казалось, будто идет снег". Генуэзцы, неся ужасающие потери и не имея никакой возможности эффективно ответить на этот убийственный обстрел, дрогнули и начали беспорядочно отступать.
И тут разыгралась вторая часть трагедии. Французские рыцари, нетерпеливо стоявшие в плотных рядах позади арбалетчиков и либо не разобравшиеся в истинной причине отступления, либо просто движимые аристократическим презрением к "трусливой" пехоте, пришли в неописуемую ярость. Они восприняли отход наемников как явное предательство. Разъяренный граф Алансонский, один из высших французских командиров, якобы воскликнул: "Убейте эту сволочь! Они только загромождают нам дорогу и мешают атаковать!" И тяжелая французская конница, сломя голову рвавшаяся в самоубийственную атаку на английские позиции, врезалась прямо в ряды отступающих генуэзских арбалетчиков, безжалостно топча конями своих же союзников и рубя их мечами направо и налево. Это был неописуемый хаос, кровавая бойня внутри собственной армии.
Битва при Креси закончилась полным и катастрофическим разгромом французской армии. Английские лучники с пугающим хладнокровием методично расстреливали одну за другой накатывавшиеся волны французских рыцарей. Генуэзские же арбалетчики понесли колоссальные потери – как от смертоносных английских стрел, так и от мечей и копыт своих же недавних "работодателей". Всю вину за сокрушительное поражение французы ожидаемо свалили на генуэзских "предателей". Король Филипп VI, добравшись до Амьена, в припадке гнева даже отдал приказ устроить резню выжившим наемникам, и многие из несчастных арбалетчиков были убиты своими же, прежде чем гнев монарха немного поостыл.
Креси стало тяжелейшим ударом по безупречной до того репутации генуэзских арбалетчиков, хотя объективно их вины в поражении было немного – они стали жертвами целого ряда неблагоприятных факторов и катастрофических ошибок французского командования. Тем не менее, битва наглядно продемонстрировала уязвимость даже самых лучших и опытных арбалетчиков перед лицом массированного огня лучников, занимающих хорошо подготовленную оборонительную позицию. Но главный, экзистенциальный враг арбалета уже тихо зарождался в кузнях и оружейных мастерских по всей Европе.
Появление и постепенное, но неуклонное распространение огнестрельного оружия – сперва примитивных аркебуз, а затем и более совершенных мушкетов – ознаменовало начало конца долгой эпохи арбалета как доминирующего стрелкового оружия пехоты. Поначалу эти неуклюжие "огненные палки" были громоздки, крайне ненадежны, не отличались точностью и перезаряжались мучительно медленно, порой даже медленнее, чем самые тяжелые арбалеты с воротным механизмом. Но они обладали одним неоспоримым, революционным преимуществом: свинцовая пуля, выпущенная из аркебузы, была способна пробить практически любые доспехи, существовавшие в то время. И, что было не менее важно с точки зрения массовых армий, обучить солдата обращению с аркебузой было значительно проще и быстрее, чем подготовить даже среднего арбалетчика, не говоря уже о высококвалифицированном лучнике, чье мастерство оттачивалось годами.
С неуклонным развитием и совершенствованием огнестрельного оружия на протяжении XV и XVI веков роль арбалета на полях сражений продолжала неуклонно снижаться. Генуэзские арбалетчики еще какое-то время продолжали служить и сражаться в разных армиях Европы; их бесценный боевой опыт, стойкость и дисциплина по-прежнему высоко ценились. Но их время безвозвратно уходило. Оглушительный грохот аркебузных и мушкетных залпов все чаще заглушал привычные щелчки спусковых механизмов арбалетов, а едкий пороховой дым постепенно застилал былую славу, добытую меткими и бесшумными болтами. Эпоха элитных наемников с Апеннинского полуострова, чьи грозные арбалеты веками наводили ужас на закованных в сталь рыцарей и зачастую решали судьбы целых сражений, подходила к своему логическому и неизбежному завершению. Наступала новая эра – эра пороха и пуль. Но память о грозных и умелых стрелках из Генуи, оставивших столь заметный и кровавый след в военной истории Средневековья, жива и по сей день.