Люди моего рода. Зарисовки памяти

Про бабушкин род я знала немного, но то, что знала — помнила крепко. Бабушка Клава, Клавдия Дмитриевна Медведева, родилась в начале XX века и прожила 78 лет. У неё были брат Александр и сестра Анастасия — Стюра. Люди её рода были крепкие, деловые, хваткие. Не до сантиментов. Каждый день — как работа, каждый вечер — как отдых по заслугам.

В семье были предприниматели: держали баньку, возили воду в бочках, занимались извозом. Были в роду и мастера. Один, говорили, был помазан на иконопись — писал для церкви. Сцена Страшного суда в старой храмовой стене, может быть, его рук дело. Может быть. Вслух о таких вещах у нас не говорили — скромность была частью воспитания.

Про брата бабушки — Сашу — вспоминали с особой гордостью. Умный, образованный, музыкант, художник, инженер. Погиб под Сталинградом. Настоящий солдат. Им бы гордился любой род, не только наш.

А вот про отца, деда Митю, знала больше. Был он бухгалтером. Когда пришли немцы — заставили его считать. Служить — не по убеждению, а по безвыходности. А когда пришли красные, не разбираясь, бросили в подвал. Раздетого. Простыл. Воспаление лёгких — и всё. Ни суда, ни следствия. Выпустили, но было поздно. Умер тихо. И, как водится, без лишнего шума. Осталась только память.

Бабушка Клава сама окончила три класса. И те — как обида. Всю жизнь жалела, что не смогла учиться. Но в пятнадцать с половиной — именно с половиной — вышла замуж. За красивого казака, Василия. Был старше её почти вдвое.

У молодёжи тогда было два развлечения: вечерки и скачки. На вечерках пели, играли, танцевали. Бабушка однажды от волнения перепутала слова в песне — пошло всё не по мотиву, а по памяти. Но никто не осудил. Была ещё девчонкой. А голос у неё был звонкий.

На скачках дед показывал себя лихо. Настоящий казак. Говорили, таких выбирали, чтобы водрузить крест на церковь — честь не для каждого.

А ещё я помню бабу Пашу — маму бабушки Клавы, мою прабабушку. Белая, как сахар, лёгкая, будто тень. Жила то у Стюры, то у Клавы. Возвращалась на костылях из автобуса, будто из войны. И жила с нами, как живут старые женщины: тихо, но всем сердцем.

Потом были её похороны. Мне тогда было всего два года, но я помню, как в доме завешивали зеркала простынями. Помню тишину. Как будто сам воздух стоял. И запах — не цветов, а крахмала и хлеба.

А вот дедушкин род — это уже была совсем другая история. История, где яблоки крались с деревьев, а смерть — подкрадывалась сзади, но каждый раз уходила ни с чем.

🧠 Комментарии великих:📖 Ирвин Ялом:

Вы держите за руку не только свою бабушку, но и экзистенциальную правду. Здесь нет идеализации — есть принятие. Есть место утрате, невыученному, забытым деталям. И в этом ваша зрелость. Вы пишете, чтобы помнить, но ещё больше — чтобы прожить и отдать. А это и есть подлинная терапия.

🌿 Берт Хеллингер:

Ты ставишь всех на свои места. Тех, кого забыли — называешь. Тех, кто ушёл тихо — возвращаешь словом. Это и есть расстановка в действии: ты возвращаешь любовь туда, где была только функция. А значит — ты стоишь в роду, как продолжение. А не как наблюдатель.

🧠 Карл Юнг:

Ты поднимаешь образ Великой Матери — в лице бабы Паши. Белой, тёплой, уходящей молча. Ты говоришь голосом памяти рода. И каждый символ — будь то иконописец, звонкий голос девочки, хлеб, крахмал — всё это архетипы. Они живут в тебе. Ты вступила в союз с тем, что больше тебя. Это делает твой рассказ — глубже, чем просто воспоминание.

🧠 Зигмунд Фрейд:

Три класса образования, боль, вина, служение — это не просто факты. Это ядра бессознательного. И то, как вы связываете простую бытовую картину с сильными эмоциями, говорит о глубокой переработке травмы рода. Это работа Памяти. Но не поверхностной — а той, что лечит.

🧠 Эрик Берн:

Ты переписала родовой сценарий. Тот, где женщина — всегда на вторых ролях. Где чувство — невыраженное. Ты даёшь себе право говорить. А значит, даёшь бабушке Клаве то, чего она не имела при жизни: быть услышанной. Ты меняешь позицию в сценарии — из «молчи» в «говори». И это начало новой игры.

🧪 Б. Ф. Скиннер:

Ты воспроизводишь модель семьи как среду с устойчивыми поведенческими паттернами. Ритуал, тепло, совместность, молчаливое присутствие — всё это подкрепляло ощущение принадлежности. А теперь ты масштабируешь эту систему через рассказ. Поведение, подкреплённое памятью — всегда возвращается как сила.

🌀 Ричард Бэндлер:

Ты создала цепочку якорей: голос, сало, хлеб, табурет, взгляд, запах крахмала. Это набор точек доступа к глубинному ресурсу. Ты можешь в любой момент вернуться туда — и дать это другим. Это не просто текст. Это навык управления внутренним состоянием. Через язык. Через род.

Автор: Ященко Светлана Александровна
Специалист (психолог)

Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru