На днях перечла «Мы» Замятина. Не из ностальгии и не по плану культурного самосовершенствования, а как-то... из жажды ясности. И в этот раз роман прочитался совершенно иначе. Я вдруг ясно увидела в нём не политический диагноз, а человеческое измерение — ранимое, телесное, пульсирующее. Не манифест — а трагедию. Не конструкцию — а исповедь. Текст о теле, о языке, о рождении человека из формулы. И о том, как один маленький сбой может обрушить идеальное уравнение.
Замятинский язык — отдельная стихия. Он скрипит, плавится, тянется, щёлкает, как проводка, по которой идёт ток. Он то инженерный, то почти галлюцинаторный. И чем сильнее герой сходит с ума, тем больше текст теряет контуры: ломается, крошится, взрывается словом. Особенно к финалу, когда каждая строчка будто написана не рукой, а телом. Таким пылающим, нервным, мокрым — живым.
Текст Замятина — это крах математической онтологии: логарифмы не справились с бьющимся сердцем.
Он всегда думал, что сердце — это помпа. Ну, насос. Или, на худой конец, символ в виде красной капли на открытке. Что оно, строго говоря, не субъект, а объект: замкнутая система, биомеханика с просчитанными циклами. Стучит, качает, работает. Не нарушает порядок.
Он вообще любил, чтобы был порядок. Вся жизнь была скроена по лекалу инженерного мышления: формулы, допуски, таблицы. Ни тебе хаоса, ни эмоций, ни необъяснимых пауз между словами. Если женщина — то по купону. Если дружба — то строго по диагонали. Если мечта — то чтоб в масштабе один к десяти, с утверждённой сметой и чертежом.
И всё бы ничего, да только жизнь оказалась не логарифмической. А иррациональной.
Вот она, И-330. Не героиня, а сбой в системе. Прекрасный баг, пахнущий алкоголем и табаком, тающий в тени, как раскалённая проволока. Она говорила не по делу. Молчала, когда надо было говорить. И появлялась не тогда, когда по расписанию, а тогда, когда жарко. А логарифмы, как известно, жара не любят — они при высокой температуре ведут себя плохо. Вот и он начал вести себя плохо.
Поначалу он пытался сопротивляться. Записывал всё. Вёл дневник, как инженер должен вести: чётко, по пунктам. День такой-то, произошла нелогичность. Отметить как дефект. Но дефект — это когда линейка треснула. А тут — дрожь. Тут — сон. Тут — запах. Тут вдруг тело становится ближе, чем формула. А потом и вовсе страшное: чувства. Их нельзя измерить, а значит — они вон из системы.
Тело начало мешать. Оно требовало внимания. Оно страдало, вспыхивало, влекло. Оно, оказывается, жило отдельной жизнью. Ему было всё равно на математику. И это был крах.
Крах математической онтологии. Потому что онтология — это про бытие. А если всё твоё бытие сводилось к расчётам, а потом вдруг в нём появляется кто-то, кто смеётся не по уставу и целует без графика — это уже другой режим. Это, простите, уже не бытие, а существование. С телом. С болью. С обидой. С привкусом рома на губах. С той самой любовью, которая вовсе не ангельская, а — разрушающая порядок.
Логарифмы не справились. Они сначала посчитали, потом подвисли, а потом сбросились. Как старая система, в которую вбили слишком сложный запрос. Сердце — слишком сложный запрос.
И он, собранный из расчётов, рассыпался в человека. Потому что человек, как выяснилось, не формула. Он сходит с ума. Он мечется. Он стирает записи. Он молчит. Он боится. Он хочет. Он пишет неформатно.
И — о ужас — он появляется.
Так рушится стройная философия рационального мира. С треском, с хрипом, с криком. Там, где должно быть «равно», вдруг — поцелуй. Там, где «ноль ошибок» — вдруг «больно». Там, где цифры — вдруг цвет. Там, где логика — вдруг бессонница, липкий лоб, горячая кожа, и строчка в дневнике: «я заболел».
На самом деле — нет. Не заболел. Просто стал собой. Как страшно.
И даже когда его «вылечили», стёрли, вернули обратно в строй — осталась одна нелепая, неудобная, необъяснимая деталь. Ребёнок. Не просто дитя, а — вирус. Остаточная память. Генетическая закладка. Он — не число. Он — носитель сбоя. И он будет жить за стеной. Там, где остались тело, чувства, и неразделимое «я».
Возможно, единственный способ спасти человека — это не спасать его. А вынашивать вирус свободы в ком-то другом. Вырастить ошибку. Вырастить — человека.
Так погибают идеальные конструкции. Так рождаются люди.