Текст написан в рамках проекта «Архивы памяти 1941–1945»
Моя мама родилась в Николаевской области в 1934 году.
С детства мы слышали от неё много рассказов о том, что происходило в первые дни и месяцы войны. С возрастом, как это часто бывает, детские воспоминания стали у неё подробнее и ярче. Она начала вспоминать детали, о которых раньше не упоминала. Мы начали записывать. В прошлом году к маминому 90-летию собрали все её воспоминания небольшую книгу и подарили маме на юбилей. В преддверии 80-летия Великой Победы хочу поделиться с вами этими воспоминаниями. Далее повествование от первого лица. В тексте минимальное количество стилистических правок, в основном записано дословно со слов мамы. Фотографии и документы из семейного архива.
ЧАСТЬ 1
Из биографии отца:
Отец, Сирюк Андрей Петрович, по специальности инженер гидромелиоратор, до войны работал в Харьковской и в Донецкой гидромелиоративных конторах. В октябре 1938 года был призван в ряды Красной Армии. В июле 1940 года ему было присвоено первичное офицерское звание (воентехник 2-го ранга), и он был назначен на должность главного инженера 53 строительного участка УКС-61 г. Каменка-Струмилова (ныне Каменка-Бугская), Львовской области.
Незадолго до войны он смог перевезти к себе семью.
Последнее место, где отец руководил возведением укреплений было вблизи города Сокаль Львовской области. Рядом по реке Западный Буг проходила советско-польская граница, на одном берегу реки стояли немецкие солдаты, а на другом наши. Мост через реку был разобран. В этот город мы ездили к одному еврею шить одежду. Из ярких воспоминаний запомнилось почему-то то, что спали евреи, накрываясь периной.
Домики, в которых жили военные и вольнонаёмные строители были наподобие бараков или бытовок. Из досок. Не знаю, можно ли в них было жить зимой. Посередине вход, а там сени и две двери – направо и налево, на две семьи. В таком мы и жили. В одной половине мы, а в другой – семья вольнонаёмного инженера из Сталинграда Свечиревского. Его жена Мура с дочкой Ноной накануне поехали во Львов к портнихе за платьями, которые они с моей мамой заказали. А отец в субботу 21 июня рано утром уехал на объект и сказал, что вечером не вернётся, что они будут всю ночь работать. Раньше в субботу они никогда не работали. Многие люди к тому времени уже начали разъезжаться в отпуска, но папа тянул… Уехал он на грузовике с шофёром и ещё одним специалистом.
Вечером очень птицы кричали в лесу, и люди между собой обсуждали, что что-то будет.
Из воспоминаний отца: Грохот услышали в 3:30 утра и подумали, что это взрывные работы. Послали водителя на машине на геодезическую вышку посмотреть, а тот испугался и уехал.
Ещё не было 4-х часов утра, когда начался обстрел городка.
Мы проснулись от того, что по крыше что-то стучит. Я подумала, что это дождь. В этот момент к нам зашёл Свечиревский узнать, что произошло, а мама ему сказала, что папы нет, и чтобы он сам сходил и узнал, что происходит. Он ушёл и вернувшись сказал, что пахнет порохом. То, что стучало по крыше – это были осколки.
Шофёр, который должен был привезти отца, вернулся в город один очень перепуганный (белый, как мел) и отвечая на вопросы мамы говорил что-то невнятное. В 5 часов утра уже били прямой наводкой по штабу и водонапорной башне, пошли клубы дыма и огонь, мама взяла ситуацию в свои руки и начала командовать. Она собрала все документы (паспорт, диплом и документ, что она жена офицера), деньги (30 рублей), кое-какую одежду. У меня был пупс, которого мне недавно подарили, я хотела его взять с собой, но мама мне не разрешила. На всю жизнь перед глазами остался этот пупс, который тянет ко мне ручки.
Именно на той машине с ещё несколькими служащими и командированным из Киева лейтенантом мы выехали по направлению Львова.
Отец со своим напарником сперва отстреливались из винтовок, но потом поняли, что это бестолковое дело, и обнаружив отсутствие машины и шофёра, побежали в посёлок пешком. Прибежали они уже после того, как мы уехали. Начальник гарнизона Самохин был ранен в первые минуты, руководить ситуацией не мог. В посёлке началась паника. Все ждали, когда появится мой отец. Первым делом он успел отправить во Львов раненых, в том числе самого Самохина, который увидев его расплакался и сказал: «Андрей Петрович, что же это такое!?» Отец успел собрать вверенных ему людей и технику и выехать в Шепетовку, где стояла его часть. Когда уезжал, с его слов, получил некоторое удовлетворение от того, что успел сделать – погасил панические настроения, как-то смог за минуту решить вопрос с топливом, которого почему-то не оказалось, вывез людей и технику. Отметил про себя, что построенные укрепления бомбёжка не берёт. Всё цело.
Когда мы ехали в сторону Львова, примерно около 6 часов утра мы проезжали мимо какой-то воинской части, где был шлагбаум. Пропускать нас не хотели, так как в части все спали. Мама быстро достала документы (хорошо, что за два года до этого зарегистрировали брак с отцом) и потребовала комиссара. Он вышел к ней, и когда она, предъявив документы, стала объяснять ему ситуацию, сразу всё понял, куда-то быстро позвонил и поднял лагерь по тревоге. Также по дороге нам встретилась небольшая колонна танков. Танкисты ехали как на парад, с открытыми люками. Они спросили, откуда мы и что там происходит. Получив ответ направили танки в сторону посёлка. (Не было информации, была полная растерянность). И ещё по дороге во Львов в нашу машину пару раз стреляли. Один раз было совсем мимо, а другой раз прямо рядом пролетел пучок огня и на другой стороне дороги взрыв раздался. Уже много лет спустя я поняла, что это были предатели, которые ждали прихода немцев (говоря современным языком «ждуны»).
Во Львове мы нашли тётю Муру с дочерью, забрали у них платье и чемоданчик от патефона, который мама давала им для платья. Мама надела новое платье (оно было крепсатиновое с яркими цветами) и переобула туфли на более удобные. Меня одела в шерстяное платье, летнее пальто и чулки. Был ещё такой момент. Мы с мамой шли по улице, загудела воздушная тревога, и какой-то мужчина отвёл нас в бомбоубежище. И мы там сидели, пока тревога не закончится. А там ходили какие-то люди и прикрепляли на стены портреты (как я потом поняла – это были портреты Гитлера), я спросила у мамы, что они делают, кто это. Но мама на меня только глянула так, что я сразу замолчала.
Лейтенант, который ехал с нами, хотел найти машину, чтобы вернуться, но ему сказали, что туда нельзя, что там уже немцы. А послала его за машиной мама, она всё думала, что это не на долго, дом закрыла, а ключи взяла с собой. Как потом выяснилось, папа в дом попасть не смог, а выбивать стёкла не было времени, поэтому он ничего с собой не смог взять, уезжая из посёлка. Тогда мама послала лейтенанта узнать о поездах на восток. В 6 часов вечера был поезд на Киев, но он вышел только в полночь (очередная провокация). Посадка на поезд была страшной – черед двери и окна, а купе маленькие (польские). В купе было 12 человек – мы с мамой, Мура с Ноной, лейтенант, мальчик с дедушкой и ещё кто-то. а в 5 часов утра на какой-то узловой станции поезд остановился. На вокзале ни души народу и тишина. Долго стояли. Опять послали лейтенанта узнать, а проводника не было. Лейтенант так ничего и не узнал. И тут начался налёт. Был слышен гул от двух самолётов. Все сидят, началась бомбёжка. Меня положили на пол, и мама прикрыла меня собой. Выскочил старик, его убило, потом крик «Спасайся, кто может», вагон начал гореть. Тамбуры в вагонах почему-то оказались закрыты, люди выбирались через окна, выскакивали на другую сторону от перрона. Мама попросила меня встать на плечи вылезающей впереди женщины, потому что было очень высоко. Но я не решалась, как же я могу наступить ногами на человека! Но всё-таки встала и спрыгнула. Впереди были составы, увидела бегущего раненого. Люди кинулись от горящего поезда, пролезая под вагонами стоящих на соседних путях поездов. Я побежала тоже. В голове была мысль, что надо пробежать все эти составы. Мама кричала, чтобы я остановилась, а я не слушала и остановилась только когда вылезла из-под последнего вагона перед полем с высокими колосьями. А через поле виден посёлок, а составы бомбят. Все пытались укрыться в поле. Мы тоже. Мама накрыла меня собой, и мы так лежали. А самолёты, уже отбомбившись, летали на бреющем полёте и расстреливали людей в поле из пулемётов. И вот я лежу, смотрю в небо и думаю о том, что вот бы колосья сейчас сомкнулись, и нас не было бы видно. А самолёт пролетел так низко, что я видела лицо лётчика.
Самолёты улетели, а люди стали собираться в группы и стекаться к посёлку. Маму стали прогонять, так как у неё было очень яркое платье. Тогда она отошла в сторону и надела другое платье, тёмное, жоржетовое, но вывернув его наизнанку, потому что его было жалко. И, помню, к ней подошла какая-то девочка лет 12-ти и сказала: «Тётя, у вас платье на выворот».
После этого надо было ехать в Горожено (там бабушка с дедушкой жили). Отец, предполагая, что мы поедем в Горожено, послал туда телеграмму из Шепетовки.
Нашлись с тётей Мурой, которая встретила там земляка. Он работал на станции и сказал, что формируют состав. Многие люди пошли пешком на Киев, но мама не решилась. Состав сформировали к вечеру, сели в вагон плацкартный. Поезд на восток, куда неизвестно. Уже темно. Поезд очень медленно ехал, чтобы не было слышно стука колёс, а навстречу шёл военный эшелон, тоже очень медленно. С солдатами. Солдаты тихо разговаривали. У мамы началась истерика, она начала плакать без остановки. Кто-то (какой-то офицер) рявкнул на неё, и она успокоилась.
На этом поезде мы доехали до Полтавы. А город только что отбомбили. Были видны следы бомбёжки, на деревьях человеческие останки, мама просила меня не смотреть. Кто смог, пошли в здание вокзала, в столовую. Поели.
Это был третий день войны
Стёкла уже были в бумажных крестах.
Сформировали новый состав, и мы поехали дальше в Николаев, а потом в Горожено. За месяц до этого мы были в Горожено в отпуске, тогда было много радостных событий.
С Мурой расстались в Полтаве. Им надо было в Сталинград, а нам в Николаев.
В Горожено мы пробыли до августа.
В начале августа дед Мусий сказал, чтоб мы уезжали, «бо придут немцы и убьют». Родственники собрали все подарки (которые мы привезли, когда приезжали за месяц до этого в отпуск), отдали и одели нас. Дали чемодан и плетёную корзину, туда положили две банки с мёдом и топлёное масло. Мне дали тёплое пальто. Дед взял в правлении колхоза телегу и отвёз нас на станцию Водопой.
Поездов нет. Мама нашла начальника станции, но он не смог помочь. Стоит санитарный поезд полный раненых. И вагоны все как будто поклёванные. Мне так показалось, что будто петухи клевали… Но он тоже не мог выехать. Мама пошла смотреть, а навстречу три моряка. Она у них спросила, как можно выбраться из Николаева. Они сперва ответили, что ничего не знают, а потом один вернулся и сказал, что есть место, где отправляют офицерские семьи. Мы пошли туда. Мама нашла командира, и он нас фактически спас, так как под Николаевым уже шли бои. Первое, я помню, что он сказал: «Ведь вы, наверное, голодные». А время уже было (мы утром выехали) где-то к середине дня. И мама начала отказываться, а он: «Не буду даже с вами разговаривать!» - привёл нас в столовую (солдаты видно уже отобедали) и нам дали борщ и котлеты, я это помню, а мне есть не хотелось. Я уж даже не помню ела я или не ела, мама пыталась меня уговорить, чтобы я поела, а она, по-моему, тоже так ничего и не ела.
Шёл второй месяц войны.