Мы вышли из кафе, и я уже хотела попрощаться, как неожиданно он сказал:
— У меня для тебя ещё кое-что есть.
В его руках была какая-то вещь.
— Ты же сказал, что это последнее письмо, — я прищурилась, не торопясь брать конверт. — Почему тогда ты снова мне его даёшь?
Он глубоко вдохнул. Смотрел на меня не как человек, пришедший принести новости, а как тот, кто долго колебался — давать или нет.
— Письмо — последнее. Но не всё, что он оставил, было написано на бумаге.
На этот раз он протянул мне не конверт. Маленький ключ, тускло блеснувший в свете уличного фонаря, лежал на его раскрытой ладони. Старый, потёртый. С жёлтой пластиковой биркой. На ней выцарапано неровно, будто ножом: Лобня. Гараж 23.
— Что это?
— Ответ. Или продолжение. В зависимости от того, хочешь ты это знать или нет.
Я смотрела на ключ. Дурацкий металлический кусок реальности, который вдруг оказался тяжелее всех писем, слёз и разговоров вместе взятых.
— Макс держал там кое-что. — Его голос дрогнул. — Он просил меня: если ты дойдёшь до конца, если не сломаешься, если захочешь узнать правду — дать тебе это. И сказать, что у тебя есть три дня.
— Три дня?
— Гаражи сносят. По плану реновации. Через три дня там не останется ничего. Ни его, ни следов, ни тайников. И если ты решишь не ехать — я не осужу. Но… — он опустил глаза — ты всё равно будешь думать об этом. Гадать, что там. А может, и жалеть.
Я молчала. Мимо нас проехала машина, всплеснула лужу. Запах сырости и мокрого асфальта щекотал ноздри, как в детстве перед грозой.
— Зачем ты это делаешь? — спросила я наконец. — Почему ты просто не оставил это себе? Или не сжёг?
Он пожал плечами. Пальцы слегка дрожали, когда он убирал руку с ключом ближе ко мне, но не навязывал.
— Потому что он попросил. Потому что Макс был мне больше, чем брат. Он был человеком, которого я никогда не смог догнать. Он всегда жил быстрее. Жёстче. Но в последний год — он всё время говорил о тебе. Не с болью. С надеждой. И если он верил, что ты должна знать — я не стану спорить.
— И ты правда не знаешь, что там?
— Честно? — он посмотрел в сторону. — Знаю только, что он туда ездил каждую неделю. Один. Всегда один. И всегда после — молчал.
Я взяла ключ. Он оказался неожиданно тёплым. Или, может, руки у меня были слишком холодные.
— Ты поедешь? — спросил он, когда я убрала его в карман.
— Через три дня — уже ничего не будет, да?
— Ни гаража. Ни твоих вопросов.
Я кивнула. И, не попрощавшись, ушла. В ту же ночь я не спала. Прокручивала в голове всё, что знала о Максе. Всё, чего не знала. Всё, что могло храниться в этом странном гараже номер двадцать три.
Через час я вызвала такси. До Лобни — сорок минут. До ответов — возможно, вся жизнь.
Таксист не задавал вопросов. Он и не смотрел на меня в зеркало — просто ехал, слушая радио, где обсуждали очередные выборы. За окном промелькнули серые дома, заправки, остатки весеннего снега, который никак не мог уйти. Март. Самый лживый месяц.
Гаражи были точно такими, как я и представляла: ржавые, потемневшие от времени, безымянные, как стоящие в них тайны. Узкая дорожка между рядами, одна на двоих, обледеневшая и кривая, по которой я шла, считая шаги.
Двадцать один. Двадцать два.
Двадцать три.
Старая железная дверь. На ней — затертая надпись синей краской: "НЕ СТАВИТЬ — ВЫЕЗД!"
Словно кто-то действительно когда-то выезжал отсюда. В спешке. Может, в другую жизнь.
Я вставила ключ. Он повернулся легко. Щелчок замка прозвучал почти обидно буднично — как будто я просто вошла в чужую кладовку.
Но стоило мне потянуть на себя ржавую ручку — запах ударил в лицо резко, почти физически: пыль, старое железо, чуть бензина и… бумаги. Много бумаги.
Гараж был не совсем пуст. В углу — небольшой стол, накрытый брезентом. На нём — две коробки. Я подошла.
Первая была открыта. Внутри — стопки писем. Не распечатанных. Адресаты — женщины. Почти все — разные. Почерки - узнаваемо один и тот же - Макса.
Я вытянула первое: "Татьяна Сергеевна, Воронеж".
Второе: "Анна Львовна, Санкт-Петербург".
Я смотрела на них и не понимала. Почему он писал? Почему не отправлял?
Рядом — тетрадь. Плотная, с обложкой, испачканной жирным пятном. Внутри — дневник. Даты. Мысли. Имена. И — моя фотография. Обрезанная по краю. Я стояла в парке. Сзади — лавка и жёлтые листья. Фото было старое, ещё с плёночного аппарата. Макс его не делал. Но оно было здесь. С пометкой на полях: "12 октября. Она была там. Смотрела вверх. Как будто что-то ждала."
Рука задрожала.
Во второй коробке — диктофон. Я нажала «play».
— Это запись один. Если ты слушаешь — значит, я уже не с тобой. Значит, ты всё же дошла сюда.
Это был его голос. Хриплый, уставший, но всё равно безошибочно Макса. Я замерла.
— Я собирал их. Эти письма. Эти истории. Эти имена. Потому что боялся, что забуду. Что умру — и никто не узнает, что они были. Что ты была.
Он замолчал на несколько секунд. Потом голос стал резче.
— Я предал слишком многих. Не только тебя. Но тебя — больнее всего. Я видел, как ты уходишь, но не остановил. Потому что думал, что ты ещё вернёшься. А когда понял, что нет — было поздно. Но я не мог уйти, не оставив тебе хотя бы что-то. Память. Смысл. След. Не знаю, примешь ли ты всё это. Но если да — я хочу, чтобы ты забрала коробку с письмами. Ты поймёшь, что делать дальше. Это больше, чем ты думаешь.
Запись закончилась. Я смотрела на стены, на лампочку под потолком, на пыльную полку с отвертками и гаечными ключами. Гараж. Просто гараж. Но в нём билось его сердце.
Я взяла коробку с письмами, тетрадь, диктофон. Всё, что можно было унести. Выключила свет, закрыла дверь, повернула ключ.
На выходе обернулась. Двадцать третий.
И что ты хотел, Макс? Чтобы я их дочитала? Нашла? Простила тебя за всё — или простила за них?
Вечером я открыла первое письмо. И не заметила, как за окном начало светать.
Первые три письма я читала как документалист. Отстранённо. С интересом, но без боли. Женщины, которым Макс писал, были не любовницами и не подругами. Они были чем-то большим. И одновременно — не тем, что я ожидала.
— Татьяна Сергеевна. Дом престарелых в Воронеже. Письмо с извинениями, с рассказом о сыне, которого она потеряла в том самом городе, где жил Макс.
— Анна Львовна. Бывшая воспитательница детского дома, где, как я поняла, Макс провёл первые годы жизни до удочерения.
— Мария Петровна. Медсестра в реабилитационном центре. О ней он писал почти нежно — как о женщине, которая научила его дышать после отказа лёгких. Буквально. Медленно. Без истерик.
Письма были исповедями. Каждый конверт — как будто попытка вернуть кому-то часть себя, признать ошибку, поблагодарить, попросить прощения, которого уже никто не требовал.
Но четвёртое письмо… Конверт был без имени. На обороте — его почерк: «Если она найдёт это — значит, всё было не зря».
Внутри — один лист. Почти пустой. Но каждая строка резала как лезвие.
*****
«...Катя. Ты не знаешь, как тяжело было выбрать, как тяжело было молчать. Я был подонком — и не потому, что ушёл. А потому что никогда не объяснил, зачем.
Ты знала, что у меня проблемы со здоровьем. Но ты не знала, как рано врачи поставили мне сроки. Я не хотел, чтобы ты страдала рядом. Я думал — исчезну, а ты переживёшь, забудешь, начнёшь новую жизнь.
Но ты не забыла. И я — не смог.
Я читал твои посты, смотрел твои фото. Я видел, как ты растёшь, меняешься. И всё время хотел вернуться. Сказать. Обнять. Но каждый раз говорил себе: ты имеешь право на жизнь, где нет места для смертельно больного мужчины с кучей нерешённых долгов, страхов и глупого упрямства.
Я умирал задолго до болезни, Катя. Я умирал от страха, что если скажу правду — потеряю тебя навсегда. А если не скажу — может, сохраню тебя такой, какой ты была в моей памяти. Смеющейся. Лёгкой. Без боли.
Но теперь… теперь я всё-таки выбрал. Я выбрал сказать.
У меня затряслись пальцы. Я закрыла глаза.
Это письмо — моё последнее. Настоящее. Всё остальное — дополнение. Если ты его читаешь — значит, я не просто исчез. Я остался. Пусть не в тебе. Пусть рядом. Прости меня за молчание. Оно убило нас сильнее, чем болезнь.
Макс...»
*****
Я сжала письмо в кулаке. Хотелось плакать, бить посуду, звать его, ругаться, обнимать, целовать — всё одновременно. Но я просто сидела в этой темноте с пустым чайником, открытым окном и щемящей мыслью:
Зачем ты ушёл, если так любил?..
Утром зазвонил телефон. Номер был незнакомый, с каким-то провинциальным кодом.
— Алло? — я ответила осторожно.
— Это Катя? — женский голос, с хрипотцой, возрастной, но твёрдый.
— Да. А вы?..
— Письмо… последнее… вы его открыли?
Я сжала трубку.
— Кто вы такая?
— Меня зовут Вера. Макс… он был у нас в группе. Психологической. Он говорил о вас часто. Очень часто. Попросил, чтобы я позвонила, если вы дойдёте до конца. Он не только писал письма. Он записывал голосовые. Иногда целыми ночами.
— Не буду спрашивать у вас, как вы узнали, что я дошла до конца... Ну да ладно. Записывал?.. Зачем?
— Говорил, что боится умереть без следа. Хотел оставить себя — не в интернете, не на кладбище, а… в ком-то. В живых людях. В вас.
У меня пересохло во рту.
— И что вы хотите?
— Он просил, чтобы, если вы откроете последнее письмо, вам передали одно сообщение. Только одно.
— Какое?
— Он знал, что вы придёте. Даже когда сам перестал верить — верил в вас. Поэтому он ушёл молча. Чтобы вы однажды сказали последнее слово. Сами.
Я не знала, что ответить. Просто молчала.
— И ещё, Катя…
— Да?
— Вы — не последняя.
— Что?
— Он оставил ещё одно письмо. Одному человеку. Тот должен получить его на следующей неделе. И мы не знаем, кто это. Только инициалы. Б. С. И дата — день, когда вы с ним познакомились.
— Б. С.? Я не знаю никого с такими инициалами.
— Он сказал: «Катя поймёт».
Связь прервалась.
Я стояла в кухне с телефоном в руках, а в голове билось только одно:
Что, если всё это было не про прощание?
Что, если его письмо — было началом?
Что, если теперь… пришла моя очередь передать письмо дальше?
Конец третьей части. Подпишись, чтобы не пропустить продолжение этой истории завтра вечером!