Книги: Пьесы «Вишневый сад», «Дядя Ваня» «Чайка» «Три сестры».
Вишневый сад.
Почему вас должны читать? Не должны, но пусть попробуют. Вполне могли бы быть словами Чехова, а тут куда ни глянь — везде Антон Павлович. Только начнёшь перечислять обыденное или высокое, подзаборное или лакированное — тут же он со своими сюжетами. Взять, к примеру, «Вишнёвый сад»: всё собрал — и проблематику поколений, и месть, и даже скудоумие с отсутствием дальнозоркости. Дворяне — как фарфоровые куколки, лишь любоваться ими, да пылинки сдувать, не то, что русский мужик: прагматичный, диву даёшься, как всё правильно сделал в этой пьесе. Ох, радеешь за него всей душой, в среде этих противных — даже не личностей, а манекенов.
Лопахин — человек дела, ему не до сентиментальностей, ему некогда воздыхать — нужно трудиться.
Раневская же и слышать ничего не хочет — для неё это место дорого памяти, а практичность пусть побудет за задворками. Можно подождать катарсиса и вновь убежать — неважно куда, важно откуда. А нам в конце остаётся только выбирать развилку: что это было — разумный бизнес-план или месть бывшим хозяевам от Лопахина, а может, влюблённость… Как бы там ни было, звук треска рубящихся деревьев ещё долго будет стоять у вас в ушах — независимо от того, смотрели ли вы пьесу или читали.
Дядя Ваня.
«В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли»
Именно в «Дяде Ване» кроется эта жемчужина, ушедшая в народ. Новые персонажи продолжают по-старому копошиться в болотце бессилия — вырубать в этот раз ничего не нужно, но от этого не становится чуть легче. Испорченная жизнь ярко укладывается в это изречение:
Елена Андреевна. А хорошая сегодня погода… Не жарко…
Пауза.
Войницкий. В такую погоду хорошо повесить
Но больше удручает, следующее:
В общем, картина постепенного и несомненного вырождения, которому, по-видимому, остается еще каких-нибудь десять — пятнадцать лет, чтобы стать полным. Вы скажете, что тут культурные влияния, что старая жизнь, естественно, должна была уступить место новой. Да, я понимаю, если бы на месте этих истребленных лесов пролегли шоссе, железные дороги, если бы тут были заводы, фабрики, школы — народ стал бы здоровее, богаче, умнее, но ведь тут ничего подобного! В уезде те же болота, комары, то же бездорожье, нищета, тиф, дифтерит, пожары… Тут мы имеем дело с вырождением вследствие непосильной борьбы за существование; это вырождение от косности, от невежества, от полнейшего отсутствия самосознания, когда озябший, голодный, больной человек, чтобы спасти остатки жизни, чтобы сберечь своих детей, инстинктивно, бессознательно хватается за все, чем только можно утолить голод, согреться, разрушает все, не думая о завтрашнем дне… Разрушено уже почти все, но взамен не создано еще ничего. (Холодно.) Я по лицу вижу, что это вам неинтересно
Цинизм врачей не изменился с тех пор, но положите камень, если вы ни разу не надевали белый халат по долгу службы, то и осуждать высказывание ниже нечего.
Послушай, если тебе во что бы то ни стало хочется покончить с собою, то ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры, догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне придется вскрывать тебя… Ты думаешь, это интересно?
Если совсем коротко, то это пьеса о наглости и её последствиях, а фоном всё тот же труд и необузданно мчавшееся время. Почему-то из всех именно эту не хочется раскалывать, а оставить для вашего изучения — приятного понимания вам.
Чайка
Любовные треугольники, эстетические споры — всё, что вам нужно знать тэгово о пьесе «Чайка», а также, конечно, символизм — куда без него на рубеже XIX века.
Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!
И ведь действительно так: очередные люди за сценой жизни — никаких интриг, банальное уничтожение, хотя и поданное с филигранным подтекстом. Вы живёте в России уже 30–60 лет — тогда вы знаете, что такое «чеховское ружьё». Вот один из ярких примеров ниже:
Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.
Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)
Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.
Если вы когда-либо писали не ради удовольствия, а как способ заработка, то дальнейшие строки пронизывают сильнее ветров, приносящихся с берегов Невы:
Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно. Но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить; «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».
Да и не было бы никакого конфликта, если бы под одной крышей не собрались два актёра и две актрисы — это, кстати, можно и на заметку взять, как дисклеймер.
Да и не было бы смерти Константина, пусть она и приемлема…
Им бы только с жизнью кончать! Смотрю, а руки без единой мозоли, смотрю — и тошно от вашей мягкотелости и трусости. Какая позорная любовь, губит людей нещадно и с размахом — так бы, наверное, сказал Василий Шукшин, но это уже другая история.
Три сестры.
Если бы знать, чем закончится их переезд, но мы этого не знаем — так и живём, как в бричке, увязшие в колее после обильного дождя: ни туда, ни сюда. Все ждут чудес — Ольга, Ирина и Маша, а с ними ждём и мы — до отчаянья, до изнеможения, пока на заднем фоне бушует пожар. Всё время сомневаться, спорить и к чему-то готовиться утомительно, а тут ещё и мелочи приобретают огромное значение. Но эти мелочи вы должны собрать сами, иначе не научитесь ходить по пьесам Чехова с гордо поднятой головой.
Пусть именно в этот раз пессимизм достигает своего пика, но щель надежды всегда можно найти.
«Три сестры» — это собирательный образ всемирной женщины, от Катманду до Калифорнии. Пусть критики ругают, а Толстой не дочитывает — какая разница? Стоящую вещь не испортишь чужими умами, она останется жить на театральных подмостках ещё долго, может быть, вечно. А всему этому — отличный пример паралича воли, задолго до крылатой фразы «низы не могут, верхи не хотят».
Это ещё одно произведение автора о времени и труде, о невыносимом настоящем и чарующем будущем.
Главный вопрос — для чего мы страдаем и когда уже этот мир со счастьем наступит на земле?
Но вывод о труде — удручающий: как оказывается, и в 21 веке работа сама по себе не является залогом счастья, как и не даёт ответа на вопрос, зачем мы живем. В эпоху выгораний и учащённой смены деятельности это ощущается особенно остро — поиски смысла и счастья продолжаются.
Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.
Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «Ах, тяжко жить!» — вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.
P.s Feci, quod potui, faciant meliora potentes