— Ты представляешь, Оксана? Каждый раз, когда я их стираю, у меня руки дрожат! — швырнула я пачку проклятого кружева в таз. Голос в трубке фыркнул:
— Ну, Ирин, может, хватит ныть? Скажи Сергею, пусть сам стирает мамины «сокровища».
— Ага, скажи! — я вжала телефон плечом в ухо, выжимая тюльпанчиковый «шедевр» так, будто это была шея свекрови. — Он как всегда: «Мама старая, потерпи». Потерпи… Да я уже как проклятая терпилица!
Скрип двери. В щель ванной просунулся острый нос Веры Петровны:
— Ирочка, ты мой чёрный комплект не трогала? Там кружево хрупкое…
— Нет, — выдавила я, глядя, как её нижнее бельё медленно тонет в пене.
***
Всё началось два года назад. Сергей потерял работу, а я — надежду. Квартиру пришлось сдать, переехать к свекрови. «Временно», говорил он. Временность въелась в стены, как грибок.
Вера Петровна — женщина-монумент. Её принципы высечены в граните: «Мужчина — голова», «Дочь — чужая кровь», «Стирать надо на 40 градусах». Моя кровь кипела при 100. Она ненавидела мои джинсы («как у пацанки»), мою работу («зарплата — копейки»), мою дочь («избалована»). Но молчала. Как и я. Потому что «терпилица».
***
— Мама, почему бабушка всегда злая? — спросила как-то Алиса.
— Она не злая, — соврала я. — Просто… забыла, как быть доброй.
Но в тот вечер, когда Вера Петровна вылила мой суп в раковину («пересолено»), я забыла, как молчать.
— Вы хоть раз пробовали сказать спасибо?! — рявкнула я, хлопнув ложкой по столу.
— Спасибо? — она медленно подняла бровь. — За то, что мой сын кормит чужую дочь?
Сергей, как всегда, растворился в телефоне.
***
Всё взорвалось в субботу. Я нашла дневник Алисы: «Ненавижу бабушку. Пусть умрёт».
— Это ты её научила?! — Вера Петровна трясла листком перед моим лицом.
— Вы научили! — вырвалось у меня. — Вашими упрёками, вашим ядом! Вы… вы…
Грохот. Она схватилась за сердце, упала на пол. Лицо побелело, как её проклятые трусы.
— Звони в скорую! — заорала я Сергею, нажимая на грудь. Её губы шевелились:
— Про…сти…
***
В больнице врач сказал: «Предынфарктное. Стресс». Сергей плакал в коридоре. Я сидела у её койки, слушая тиканье аппаратов.
— Ирочка… — её рука дрогнула. — Я… боялась. Что ты заберёшь их. Сына. Внучку. Как когда-то он… — она кивнула на окно, за которым маячил силуэт мужа-алкоголика, бросившего её с ребёнком.
***
Теперь я стираю её бельё на 30 градусах. Иногда даже глажу. А она учит Алису вышивать. Говорит: «Спасибо» тихо, но слышно.
Любовь свекрови — как старый свитер: колется, но если распустить — останутся нитки. И из них можно связать что-то новое.
P.S. Справедливость — не месть. Это когда вместо войны объявляешь перемирие. И понимаешь, что противник — тоже человек. С трещинами. Как ты.
