Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 66.
Казалось бы – расслабиться Ольге, не надо теперь думать о том, что будет, если встретится с Ириной или Алексеем, не надо вспоминать, как жили они, не надо бояться повернуться спиной к кому-либо, думая о том, что однажды она вот так уже повернулась... Но беспокойная, мятущаяся ее душа все не позволяла успокоиться, все думала и переживала, гоняла в голове мысли о том, что могло бы быть все по иному, согласись она тогда с Ириной и в последний день откажи Алексею в замужестве. Кто знает, что тогда было бы, но... может, и не было бы сейчас этих трагедий, унесших за собой столько жизней.
Тяжело ей было думать о таком – словно бы она одна виновата в том, что случилась эта целая череда злоключений, и словно бы только по ее вине погибли те, кто непосредственно был причастен к ее жизни.
Часть 66
Ольга шла по улице, возвращаясь с Верочкой от Варвары Гордеевны. Они торопились домой, потому что Ольга порядочно запустила огород на время всех этих несчастий. А огород – это питание для нее и дочки, кроме того, она делилась с Варварой Гордеевной – у нее семья больше, девки мал мала меньше, огородины на зиму не хватает, чтобы прокормиться. Также она еще и Никитке посылки отправляла, пока он учился, да и сейчас, когда отправили его на восстановление разрушенного, решила, что будет всячески ему помогать – вряд ли там кормят хорошо. А потому огород был очень нужен их семье. Еще они с Верочкой ходили в лес, сначала недалеко, Ольга учила ее распознавать ягоды-грибы хотя бы немного, девочка была еще мала и помнить всего не могла. Иногда же, оставив Веру на Варвару Гордеевну, они шли в лес с Домной и остальными ее девками, и приносили большое количество грибов, ягод, кореньев – все, что могло быть полезным в зимние холода. Брусника, клюква, шиповник, жимолость, маслята, грузди, рыжики, подосиновики и подберезовики – все пойдет в ход зимой, ничего не останется несъеденным. Душистые тарки с брусничным вареньем, клюквенный ли морс, смородиновая настойка, соленая черемша, паренки, пирожки с черемухой – опытная хозяйка всему найдет применение. У нерадивых же ничего ни держится, ни заготавливается, ни печется... В общем, то, что летний день год кормит – истинная правда...
Торопилась Ольга – проверить все надобно, где что полить, прополоть, прорыхлить. Навстречу ей шла Андрониха. Остановилась напротив Ольги, перегородила дорогу и сказала тихо:
– Один упокоенный трех за собой повлечет, не печалься – будет там твой сынок не один...
Ольга и не поняла сначала, о чем она, а потом смекнула – говорила Андрониха о том, что не только Алексея с собой на тот свет Ванятка позвал, а и еще кого-то. Отразился в глазах ее испуг, крепче прижала к себе малютку Верочку, но Андрониха шепнула:
– Не пужайся! Дочка с тобой останется... Других он возьмет, сынишка твой – двух кровных и одного некровного. Ни тебе, ни твоей дочке ничего не грозит, иди с миром.
Она почему-то перекрестила их с Верочкой, и они пошли дальше, а Ольга задумалась – о ком же говорила ей Андрониха?
... Ирина висела на крюке в потолке, с него спускалась короткая веревка и шея женщины была подвернута наверх. Глаза были страшно выпучены, язык высунут, внизу, на полу, растекалась желтая лужица мочи. Увидев эту картину, Василиса Анисимовна завыла басисто, упав на пол и уткнувшись в него лбом. Она извивалась всем своим грузным телом, а Наталья никак не могла поднять и успокоить ее хоть немного. Было сразу понятно, что Ирину уже не спасти, а вот за Василису Анисимовну она испугалась.
Еле удалось вызвать через Луку Григорьевича участкового и еще не покинувшего Камышинки следователя, в летник они старались больше не заглядывать и не заходить, казалось им, что на летней жаре тело Ирины пухнет и раздувается с каждым часом. Приехавший раньше всех врач попросил позвать двух мужиков, тяжелое обмякшее тело еле вынули из петли и вынесли во двор, накинув на него простынь с кровати. Наталья уложила Василису Анисимовну в горнице – той было плохо настолько, что она не контролировала себя, и даже, кажется, перестала узнавать родных. Наташа же, подойдя к телу сестры и откинув покрывало, сказала только тихо:
– Сгубила ты себя, сестренка... Прости, что остановить тебя не смогла – и закрыла чуть приоткрытые глаза покойницы.
... – Ольга, если Ирина родит, то она попытается надавить Варваре Гордеевне на жалость, мол, тоже Алешкино дите – наставляла Ольгу Дунька – как не поймешь ты? Ордер ордером, а Варвара Гордеевна жалостливая, и передумать можеть. Тогда дом придется вам располовинивать.
– Дунь, ты о чем вообще? – спросила Ольга безразлично – до этого ли мне сейчас? До дома ли?
– А где ты с дитем жить собираешься?
– Пока тут живем, а там... Там видно будеть. Ну вот че ты от меня сейчас хочешь?
– Дом можно было бы на Верочку переписать...
– Нет, Дуня, не стану я ничего переписывать. Варвара Гордеевна мне ордер принесла – а я сейчас побегу скачками бумажки какие-то оформлять. Не до этого мне. Я тут только и думаю, как бы с ума не сойти после того, как Ванятку потеряла, а ты мне про дом... Давай закончим разговор этот никчемный – все это пустое...
В этот момент отворилась входная дверь, – ворота пришедшая Дунька не заперла – и влетела Маруська. Глаза у нее были, что плошки. Она посмотрела на Дуньку, потом на Ольгу, и спросила:
– Девки, вы новость знаете?
– Ты снова очередную сплетню от баб притащила? – вздохнула Дунька.
– Ирина того... повесилась в летнике...
Женщины застыли и переглянулись.
– Так вот о чем Андрониха говорила – произнесла Ольга задумчиво - «двух кровных и одного некровного». Отца Ванятка забрал и брата своего или сестрицу по отцу... А один некровный – это Ирина. А я-то голову ломала – кому еще суждено умереть у нас в Камышинках... Как же она? – посмотрела на Маруську, словно в действительности искала у нее ответа – как же она решилась? Ведь не только себя – дитя невинное, нерожденное, погубила...
... Уставщик Ирину отпевать отказался. Что только не делала бедная тетка Василиса – и в ногах у него валялась, и выла, и просила. Тот ей объяснил, что самоубивцев не отпевают.
– Она дите свое, не спрося его разрешения, жизни лишила, себя жизни лишила, а ты хочешь, чтобы я отпел ее?! Грех на душу взял? Не цепляйся, дай пройти – и не проси меня об том! Все одно – не исполню!
Еле смогла Наталья увести мать от уставщика и уговорить ее похоронить Ирину, как комсомолку. Ольга тоже пошла на похороны – ей было не до людских пересудов. Все-таки раньше они, как-никак, подругами были с Ириной. Ну и что, что та не пришла на Ваняткины похороны, и на Алексеевых за кустами таилась – ей, Ольге, под других подстраиваться негоже. Да и народу не много было, так что все равно ей было на чье-то мнение.
Теперь у трех, а то и четверых-пяти, женщин утро начиналось одинаково – до работы приходила Варвара Гордеевна, иногда не одна, а с Домной, к Ольге, и шли они на кладбище – проведать Ванятку в первую очередь, потом к Алексею. Ольга до Алексея скорее свекровь сопровождала – если бы не она и не их отношения, которые она очень ценила – ни за чтобы не пошла к нему. По пути им встречалась Василиса Анисимовна, или она была уже на кладбище, редкий случай сопровождала ее Наталья. Тогда подходили еще и к могилке Ирины. Почти за неделю судьба забрала у Камышинок три, нет, четыре, жизни...
Казалось бы – расслабиться Ольге, не надо теперь думать о том, что будет, если встретится с Ириной или Алексеем, не надо вспоминать, как жили они, не надо бояться повернуться спиной к кому-либо, думая о том, что однажды она вот так уже повернулась... Но беспокойная, мятущаяся ее душа все не позволяла успокоиться, все думала и переживала, гоняла в голове мысли о том, что могло бы быть все по иному, согласись она тогда с Ириной и в последний день откажи Алексею в замужестве. Кто знает, что тогда было бы, но... может, и не было бы сейчас этих трагедий, унесших за собой столько жизней.
Тяжело ей было думать о таком – словно бы она одна виновата в том, что случилась эта целая череда злоключений, и словно бы только по ее вине погибли те, кто непосредственно был причастен к ее жизни.
... Наташа после смерти Ирины вдруг задумалась о том, что она губит себя нещадно, потому что идет ровно по стопам своей младшей сестры. Ирина тоже страдала по Алексею, не видела себя ни с кем другим, кроме него, можно сказать, что жизнь свою и молодость положила к его ногам. А что получила взамен? Одни страдания из-за того, что пили они вдвоем, вместе – она этим самым поддерживала его, обманываясь надеждой, что он тогда меньше выпьет. Ни к чему хорошему ее не привело все то, что она сделала. Сама пыталась всячески заполучить женатого мужика, а в итоге... Итог печален – нет теперь на свете ни Ирины, ни ребенка ее и Алексея. Все, о чем сестра мечтала, рассыпалось, словно карточный домик. Казалось, рассыпалось тогда, когда позарилась Ирина на чужое. Потому что Алексей чужим был... Не ее...
Вот и она, Наташа... Положила глаз с ранней юности на чужую любовь – на Илью. А ведь он Ольге принадлежал, и были они друг для друга предназначены словно бы с рождения даже. Такие судьбы... они где-то там, на небесах вершатся, так что зря она, Наташа, пыталась против своей судьбы пойти, Илью в свои сети заманить. Сейчас не хотела она, чтобы Илья был несчастен... Несчастен от того, что насильно жить с ней будет, как она и хотела, и думала, что привыкнет он и «стерпится-слюбится»...
Долго раздумывала она и над словами мамы своей, Василисы Анисимовны, о том, что она, Наташа, свое счастье упустила и не видит его. Может быть, и права ее мудрая мамочка... Да, безграмотная, да, училась в какой-то там воскресной школе псалмы правильно читать, а подумать – так она, старуха темная, умнее Наташи во сто крат, потому что жизнь видит не приукрашенной, а такой, как есть... Глубже видит, дальше, чем она, Наташа... И сразу поняла, с кем быть счастливой ее дочери, а с кем – несчастной.
После похорон Ирины они, уставшие, заснули вдвоем на широкой кровати Василисы Анисимовны. С тех пор, как мужа не стало, ничье мужское тепло ту кровать не согрело, предана осталась женщина своему супругу, хотя и знала Наташа – не всегда ее мать любила отца. Попервоначалу замуж она за него силой была выдана, и только с годами, с опытом, с самой жизнью пришло это чувство – иначе не родила бы она столько детей.
И сейчас Наташа металась между мамой, которая останется тут с младшими, и Иннокентием Борисовичем. Душа ее была неспокойна, с одной стороны, не могла она оставить мать – та еще не оправилась после смерти дочери. А с другой... Никто никогда не любил ее по-настоящему... Именно ее... Она отдавала свои чувства, она растрачивала понапрасну тепло своего сердца на Илью, а теперь вдруг подумалось ей – если кто-то сможет любить ее так, как этот военный, может быть, есть у нее шанс тоже всем сердцем полюбить его? Может быть, оттает ее сердце, и она сможет позабыть того, кто не по судьбе ей? Так вот в ту ночь, лежа рядом с матерью, она плакала беззвучно на ее плече, передумавшая о многом в эти дни, а Василиса Анисимовна поглаживала ее, поправляя тонкую бретельку сорочки своей мозолистой рукой, и, словно чувствуя ее состояние, сказала:
– Я же вижу – мучаешься ты, Наташа. Мечешься, разорваться хочешь... У тебя, дочка, вся жизнь впереди, тебе ее, эту жизнь, строить надо. А коли надумаешь вернуться, знай – здесь твой дом, и я тебя всегда люблю и жду...
– Мама, как вы... – начала Наташа, но Василиса Анисимовна перебила ее:
– Я сразу поняла, что звал он тебя, когда пришел о своем отъезде сообщить. А ты металась все это время... А потом вот... Ирина... Ты, дочка, если согласиться намерена, да за меня переживаешь – не переживай, езжай спокойно... А я за тебя молиться стану...
... Наташа попросила Аникушку с раннего утра седьмого дня отвезти ее в райцентр. Когда подъехали к комендатуре, и она спросила про Иннокентия Борисовича, военный у входных дверей сказал ей, что его перевели, и он уехал. Час назад, туда, куда его определили на постой, и при этом дал Наташе адрес.
– Гони, Аникушка! – попросила Аникея Наташа – гони, родной! Боюсь, что опоздаю я!
Аникушка, странно посмотрев на нее, втянул лошадь по гибкому крупу, гикнул и погнал так, что колеса телеги звучно задребезжали.
Но там, где Иннокентий Борисович квартировался, его тоже уже не оказалось. Хозяин дома, сутулый, хлипкий мужичонка, указал им в сторону дороги на Груздеву Падь.
– Туда он поехал! Обронил, что ишшо в Камышинки будеть заезжать.
– Значит, догоним! – весело сверкнул глазами Аникушка – ну, Наташка, держись!
Ветер свистел у Наташи в ушах, торчащие волосы Аникушки развевались в такт ходу лошади, позади оставались деревья, поля, кусты, а они все неслись и неслись вперед, пока не добрались до уныло шедшей по дороге лошади с запряженной телегой.
– Я же говорил – догоним! – радостно закричал Аникушка – гип-гип! Гони! Йоху! – завопил он бешено, обгоняя телегу и перерезая ей путь.
Иннокентий Борисович, который умудрялся читать какую-то книжонку, удивленно посмотрел на взволнованную Наташу, сошедшую с телеги и медленно приближающуюся к нему.
– Наташа...
– Кеш... – она впервые назвала его так – я... не застала тебя на месте и подумала, что если смогу тебя догнать, то... наверное, буду просить тебя о том, чтобы ты взял меня с собой... Я... не хочу больше той жизни, что есть у меня сейчас... Если ты, конечно, не передумал...
– Наташа... Ну, о чем ты... Я до последней минуты ждал, что ты... приедешь...
Она улыбнулась ему, и он осторожно обнял ее, поглаживая по мягким льняным кудрям. Она уткнулась лбом ему в грудь и застыла. Сейчас это спасало ее от всего того прошлого, что было когда-то.
Иннокентий Борисович махнул Аникею:
– Давай, обгони нас и езжай в Камышинки – она со мной дальше поедет!
Тот кивнул, но Наташа сказала Иннокентию Борисовичу:
– Я попрощаюсь.
Она подошла к Аникушке и обняла его.
– Прощай, Аникушка. Может, и свидимся еще...
– Наташ – он тоже обнимал ее и в сердце его поднималась горячая волна горечи расставания – ты мне нравилась всегда... В общем, знай, что если...
– Я знаю – она ласково посмотрела на него и пошла к Иннокентию Борисовичу.
– Нам, Наташа, все равно придется заехать в Камышинки, мне нужно у Григорича кое-что забрать. Ты в это время соберешь вещи дома.
В Камышинках они сначала зашли в сельсовет. Лука Григорьевич, зная об отъезде военного коменданта уставился непонимающе на Наташу.
– Вот, Григорич – сказал ему тот – увожу от тебя невесту-то...
– Каких людей колхоз теряеть – буркнул председатель – ну да ладно, я все понимаю... Наташенька... дай обниму тебя...
Он отечески обнял девушку.
– Ты уж, Борисыч, не обижай ее...
– Ну, ты о чем, Григорич, разве ты меня плохо знаешь?
Лука Григорьевич внимательно всмотрелся в Наташино решительное лицо, потом провел рукой по ее щеке.
– Будь счастлива, девочка... ну, а если надумаете куда перебираться – милости просим к нам!
Пока они решали свои вопросы, Наталья сходила домой и быстро собрала все необходимое. Василиса Анисимовна, не пролив не единой слезинки, – она знала, что если плакать начнет, Наталья может и остаться – благословила ее и просила писать, обо всем, что будет, а она станет просить дочерей, чтобы писали они ответ сестре.
– Ты Ирину только навещай, мама – попросила ее Наташа, в горле ее встал комок, она никак не могла поверить в то, что после смерти сестры многое переосмыслила и решилась изменить свою жизнь.
От дома к сельсовету, с одним узелком в руках, она пошла, ни разу не оглянувшись... И наверное, это было правильно...
– Кеша – попросила она мужчину, когда они снова сели в повозку – ты мне позволишь еще кое-кого навестить. Это недолго.
Он посмотрел на нее внимательно, а потом сказал:
– Конечно – и крикнул вознице – на улицу ниже езжай, к дому Ольги Сидоровой! Я покажу!
– Да я сам знаю! – грубовато ответил тот.
Большая часть жителей Камышинок знали, что очередной комендант отправлен на новое место. Кто придет за него – и представления не было... Но сейчас тем, кто шел праздно по улицам или спешил куда, или болтал у колодца, было удивительно – в проезжающей повозке сидел сам Иннокентий Борисович, а рядом с ним – Наталья. Провожающие их взглядами сельчане строили догадки и версии, но ни одна из не была верна...
... Ольга и Верочка отдыхали на крыльце и пили из большого ковша квас, который Ольга совсем недавно выстояла в чулане. Она разбавила его водой – слишком уж был ядреный – и просила дочку пить осторожно, Скрипнули ворота, Ольга увидела Иннокентия Борисовича, а Верочка инстинктивно схватила ее за руку.
– Иннокентий Борисович?! – удивилась Ольга – рада, что заехали к нам. Кваску будете?
– Не откажемся – ответил он, и Ольга, быстро сходив в чулан, принесла квас.
– Я, Ольга Прохоровна, попрощаться заехал. Переводят меня.
– Слыхала. Желаю вам всего и дорога пусть легкой будет. Хороший вы человек и много сделали для нас, для жителей Камышинок и для меня в особенности.
– Ольга Прохоровна, в милости не откажите. Там, за воротами, с вами еще один человек попрощаться желает - он подхватил Верочку на руки – Верочка, пусть мама там поговорит, а мы ее тут подождем.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.