В тот год, когда Маша Соколова решила, что никогда больше не будет одинока, зима выдалась особенно снежной, и старожилы говорили, что такого обилия снега не видели со времен войны. Возможно, именно поэтому никто не обратил внимания на девушку с глазами цвета осеннего неба, которая в свои двадцать шесть лет уже успела пережить столько потерь, что хватило бы на целую деревню.
Родители Маши умерли, когда она была еще молода — настолько молода, что её сердце еще не научилось понимать, что такое вечная разлука. Отец упал со строительных лесов знойным июльским днем, когда Маше было пятнадцать. Он умер мгновенно, хотя старуха Аглая, жившая по соседству и знавшая секреты трав и наговоров, клялась потом, что видела, как душа его кружила над стройкой еще три дня, не желая расставаться с дочерью. Мать пережила мужа на пять лет, но сердце её, разбитое горем и одиночеством, остановилось в ночь двадцатилетия Маши, словно выполнило последний долг — довести дочь до совершеннолетия.
После их смерти в городе остались только дальние родственники — тетя по отцовской линии, считавшая каждую копейку с такой методичностью, будто готовилась к приходу библейского зверя, и дядя по материнской линии, от которого всегда пахло табаком и несбывшимися мечтами. Но не было между ними той невидимой нити, которая превращает кровных родственников в настоящую семью.
Маша выросла с мечтой о собственном доме, наполненном звуками и запахами, о доме, где на стенах висят семейные фотографии, а на кухне всегда стоит горячий чайник. Она с завистью смотрела на своих друзей, чьи родители звонили им по десять раз на дню, расспрашивая о здоровье и питании. Сама она давно привыкла есть в одиночестве, и этот навык, столь ценимый в монастырях, казался ей горьким проклятием.
Никиту она встретила в конце осени, когда листья на деревьях уже опали, а первый снег еще не выпал, и город пребывал в том унылом межсезонье, когда даже бродячие собаки казались печальнее обычного. Никита работал в архитектурном бюро через дорогу от кондитерской, где Маша покупала эклеры каждую пятницу — маленькая традиция, которую она установила сама для себя, чтобы создать хоть какое-то постоянство в жизни.
Он был высок, носил очки в тонкой оправе и обладал редким даром смеяться так, что окружающие начинали улыбаться, даже не зная причины его смеха. Они познакомились, когда Никита, торопясь на встречу, врезался в Машу у выхода из кондитерской, и коробка с шестью эклерами — маленькое пятничное счастье — полетела на асфальт. Никита извинялся с таким искренним отчаянием, словно разрушил не коробку пирожных, а Сикстинскую капеллу.
— Я обязательно должен компенсировать ваши эклеры, — сказал он с серьезностью дипломата, ведущего переговоры о мире.
— А что, если я покупала их не для себя? — лукаво спросила Маша. — Что, если я несла их умирающей бабушке, для которой это последняя радость в жизни?
Никита на мгновение растерялся, а потом рассмеялся:
— Тогда нам придется купить двенадцать эклеров — шесть для вашей бабушки и шесть для вас, чтобы вы не смотрели с завистью, как она их ест.
Они выпили кофе в той же кондитерской, и Маша узнала, что Никита тоже был ее ровесником, что он мечтал спроектировать дом, в котором было бы достаточно солнца в любое время года, и что у него была собака по имени Декарт, «потому что он все время сомневается — точно ли миска с едой принадлежит ему».
Их встречи продолжались, и Маша с изумлением обнаружила, что впервые за много лет ей не хочется быть одной. Раньше одиночество было её убежищем, теперь же оно стало пустой комнатой, из которой хотелось поскорее выйти.
С каждым днем Маша всё больше боялась знакомства с родителями Никиты. Она представляла их строгими и надменными, с фарфоровыми улыбками и ледяными глазами, готовыми осудить сироту, посмевшую претендовать на сердце их сына. Поэтому, когда Никита наконец привел её в родительский дом — просторную квартиру на третьем этаже старого дома с лепниной на потолках и скрипучим паркетом, помнившим еще довоенные танцы, — Маша была напряжена, как струна.
Но мать Никиты — женщина с теплыми руками и глазами, точно такими же, как у сына, — встретила её объятиями, в которых было столько искренности, что Маша чуть не расплакалась.
— Наконец-то, — сказала она, — наконец-то наш мальчик привел домой девушку, от которой глаза светятся, как звезды.
Отец Никиты был сдержаннее, но когда он улыбался, морщинки вокруг его глаз складывались в лучики, похожие на солнечные. Он мало говорил, но когда говорил, каждое слово имело вес камня, брошенного в тихий пруд — от него расходились круги смысла.
Маша приезжала к ним каждое воскресенье, и постепенно неловкость первых встреч превратилась в тихую радость узнавания родных душ. Она помогала матери Никиты готовить обед, слушала истории отца о советских временах, когда мороженое стоило двадцать копеек, а люди верили в светлое будущее с той же силой, с какой сейчас верили в неизбежность экономических кризисов.
Когда Никита предложил съехаться, Маша согласилась с той скоростью, с которой осужденный принимает помилование. Они поселились в небольшой квартире, которую Никита снимал последние три года, и Маша впервые в жизни почувствовала, что возвращается не просто в жилище, а в дом.
Их решение о том, как встречать Новый год, родилось само собой — они пригласили друзей, запланировали фейерверки и игры, составили меню, к которому подходили с серьезностью генералов, планирующих военную операцию. Маша готовилась к празднику с энтузиазмом ребенка, впервые осознавшего магию Нового года.
За две недели до праздника они поехали навестить родителей Никиты. Когда они вошли в квартиру, запах свежеиспеченных пирожков окутал их, как тёплый плед зимним вечером.
За чаем мать Никиты спросила о планах на Новый год. Никита с гордостью рассказал о предстоящей вечеринке, а Маша улыбалась, представляя, как впервые будет принимать гостей не как одинокая девушка, а как часть пары, как хозяйка настоящего дома.
— А вы что будете делать на Новый год? — спросила она родителей Никиты, отламывая кусочек пирога с вишней — такого же, какой когда-то пекла её мать на её день рождения.
Мать с отцом переглянулись с тем молчаливым пониманием, которое приходит к людям, прожившим вместе четыре десятилетия.
— Да что мы можем делать? — улыбнулась мать. — Поедим, посмотрим телевизор, дождемся курантов и спать. В нашем возрасте большие празднества утомляют.
— И что, к вам никто не придет? — спросила Маша, чувствуя неожиданную тяжесть в груди.
— Да ну, кто же пойдет, — ответила мать с той особенной улыбкой, которую женщины используют, чтобы скрыть разочарование. — Все с семьями отмечают. Да нам и так нормально. Это вы молодые, вам веселье надо. А мы просто посидим тихонько.
В этот момент Маша почувствовала смутное беспокойство, которое не отпускало её и по дороге домой, и в последующие дни. Она думала об этом, перебирая гирлянды, выбирая скатерть для праздничного стола и составляя список блюд. Она думала об этом, засыпая рядом с Никитой, и просыпаясь до рассвета.
И однажды утром, глядя на своё отражение в зеркале, она поняла причину своего беспокойства. Все эти годы после смерти родителей она отмечала Новый год с друзьями не потому, что это был лучший вариант, а потому, что другого не было. Шумные вечеринки были не праздником, а бегством от одиночества, которое в новогоднюю ночь становилось особенно острым.
А теперь у неё появилась возможность почувствовать тепло семейного праздника — того самого, о котором она мечтала все эти годы. Стать частью круга, где каждый связан с другим невидимыми нитями любви и общей истории. Родители Никиты не были её родителями, но за те месяцы, что она знала их, они стали ей ближе любых кровных родственников.
Маша мучилась сомнениями целую неделю. Она не знала, как сказать Никите о своём желании, боялась показаться странной, капризной или, что еще хуже, жалкой. Но Никита, обладавший той особой чуткостью, которая отличает настоящую любовь от простой привязанности, сам заметил её смятение.
— Что с тобой происходит? — спросил он однажды вечером, когда они сидели на кухне, и за окном падал снег с той медлительной грацией, которую приобретают снежинки при полном отсутствии ветра. — После визита к родителям ты словно потеряла часть своей радости.
Маша глубоко вздохнула, набираясь смелости, как перед прыжком в холодную воду.
— Я знаю, что мы уже всё запланировали, — начала она, избегая его взгляда. — И я понимаю, что это может показаться странным... но мне так захотелось встретить этот Новый год с твоими родителями. Не шумной компанией, а просто... семьёй. Я так давно не чувствовала себя частью семьи, что почти забыла, каково это — когда за столом только самые близкие люди, и не нужно притворяться весёлой, если тебе грустно, и не нужно следить за каждым словом.
Она замолчала, чувствуя себя неловко, как ребенок, попросивший слишком дорогой подарок.
Но Никита просто улыбнулся с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, осознавших что-то очевидное и важное.
— Если ты хочешь семейный Новый год, то мы его получим, — сказал он с такой непринужденностью, словно речь шла о выборе пиццы на ужин. — Друзья поймут. В конце концов, у нас ещё будет много новогодних ночей, чтобы отпраздновать их всеми возможными способами.
Когда они сообщили о своём решении родителям Никиты, те отреагировали с такой неприкрытой радостью, что стало ясно: они надеялись на это, но не смели просить.
— Но вы, надеюсь, не из-за нас всё отменили? — спросила мать с тревогой в голосе. — Если что, мы не переживаем, что будем вдвоем.
— Не из-за вас, — ответил Никита, обнимая Машу за плечи. — Это Маша захотела отметить наш первый совместный Новый год одной большой семьей.
Мать обняла Машу, и в этот момент Маша почувствовала то, чего не чувствовала с самой смерти матери — абсолютную уверенность, что её любят просто за то, что она есть.
Новогодняя ночь выдалась снежной и безветренной, как бывает только в сказках и старых фильмах. Они вчетвером готовили оливье и селёдку под шубой, спорили о том, нужен ли изюм в кутье, украшали ёлку игрушками, которым было больше лет, чем самой Маше. Отец Никиты рассказывал истории из своей молодости, такие яркие и живые, что казалось, он сам до сих пор удивлялся тому, что когда-то был молодым.
Когда часы пробили полночь, они подняли бокалы с шампанским, и Маша загадала самое простое и самое сложное желание: чтобы всё оставалось так же, как сейчас.
На следующее утро она нашла под ёлкой коробку, обёрнутую серебристой бумагой, с надписью «Для Маши от Деда Мороза». Внутри был шёлковый шарф ультрамаринового цвета — точно такого же, как небо в тот день, когда умер её отец.
Маша не смогла сдержать слёз. Её мать всегда оставляла ей подарки от имени Деда Мороза, даже когда Маша была уже слишком взрослой, чтобы верить в его существование. И то, что мать Никиты продолжила эту традицию, было не просто жестом доброты — это было признанием Маши частью семьи, принятием её прошлого в новую общую историю.
В те дни, что последовали за Новым годом, Маша и Никита встретились со всеми друзьями, с которыми планировали встретить праздник. Они смеялись, пили слишком много шампанского и запускали фейерверки, которые расцветали в ночном небе, как огненные цветы. Но главное чудо для Маши уже произошло — она снова обрела семью.
Спустя много лет, когда у Маши и Никиты уже были свои дети — девочка с глазами, в которых отражалось небо, и мальчик с улыбкой, похожей на улыбку деда, — они каждый Новый год собирались вместе, непременно всей семьёй. И Маша рассказывала детям о том, как важно ценить моменты, когда рядом с тобой близкие люди, потому что истинное богатство измеряется не в деньгах или вещах, а в количестве любви, которую ты отдал и получил.
А иногда, глядя на свою семью, собравшуюся за праздничным столом, она думала о том, как причудливо сплетаются нити судьбы — из одиночества и потерь иногда рождается такая полнота любви, что она заполняет все пустоты, залечивает все раны и превращает зиму в вечную весну.