Дождь хлестал по стёклам машины, как будто небо решило выплакаться за меня. Я припарковалась у дачи, и фары выхватили из темноты старый забор, покосившийся, как моя жизнь.
Ключи в руке казались ледяными, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать. Эта дача — наш с Серёжей уголок, где мы смеялись, спорили, сажали малину и пили чай под звёздами. А теперь она здесь. Галина Петровна. Моя свекровь. Женщина, чей взгляд режет острее ножа, а слова ядовитее осеннего ветра.
Я вышла из машины, чувствуя, как промокаю насквозь. Дверь веранды скрипнула, и её голос, холодный и властный, прорезал шум дождя:
— Наташа, сколько можно ждать? Идёшь или мне за тобой выйти?
Я сжала кулаки. Не сорваться. Не дать ей этой радости. Подняв воротник куртки, я шагнула к дому.
Она сидела за столом, как судья перед приговором: спина прямая, губы сжаты в тонкую линию. Её серое платье с высоким воротом делало её похожей на старую икону — строгую, неприступную. Перед ней лежала папка. Я знала, что внутри. Документы на дачу. Нашу дачу.
— Галина Петровна, — начала я, стараясь не выдать дрожь в голосе, — мы же говорили. Дача — наша с Серёжей. Вы обещали…
— Обещала? — Она вскинула голову, и её глаза блеснули, как лезвия. — А ты, Наташа, подумай, что я для вас сделала! Квартиру в городе вам отдала, а вы всё недовольны! Перепиши дачу на меня, вам и так хватит! — Она ударила ладонью по столу, и папка подпрыгнула.
Я почувствовала, как щёки горят. Хватит? Хватит?! Я вспомнила, как мы с Серёжей красили стены, как я копалась в грядках, пока он чинил крышу, смеясь над моими грязными локтями. Эта дача — не просто дом. Это мы. Наша любовь, наши мечты. А она… она хочет это отнять?
— Вы не можете, — вырвалось у меня, и голос сорвался. — Это наше!
— Могу! — Она встала, и её тень накрыла меня, как туча. — Я мать Серёжи, а ты… ты кто такая? Приблудная!
Слово хлестнуло, как кнут. Приблудная. Пятнадцать лет я была для её сына всем — женой, другом, опорой. Пятнадцать лет я терпела её колкости, её «Наташа, ты не так борщ варишь», «Наташа, ты не так детей растишь». А теперь — приблудная? Я хотела кричать, но внутри что-то щёлкнуло, как замок, который наконец открыли.
— Приблудная? — переспросила я, и мой голос стал тише, но твёрже. — Я устала молчать, Галина Петровна. Эта дача — наша. И я не отдам её.
Её лицо дрогнуло, но лишь на миг. Она выпрямилась, поджала губы и прошипела:
— Посмотрим, Наташа. Посмотрим.
Я развернулась и пошла к машине, чувствуя, как дождь смывает слёзы. Внутри всё кипело: «Борись! Не сдавайся!» Но как? Как остановить женщину, которая всю жизнь гнёт всех под себя? Я села за руль, стиснула его до боли в пальцах и посмотрела на дом. Наш дом. Я не отдам его. Никогда.
Дома Серёжа ждал меня в гостиной. Он сидел, сгорбившись, и теребил край рукава. Мой Серёжа, который всегда был как скала, теперь выглядел сломленным. Его глаза, обычно тёплые, были пустыми, как осеннее небо.
— Наташ, — он встал, — что там?
Я швырнула сумку на диван и рухнула рядом. Молчание было тяжёлым, как мокрый снег.
— Она хочет дачу, — сказала я наконец. — Сказала, что нам хватит квартиры. Назвала меня приблудной.
Он стиснул зубы, и я видела, как в нём борются гнев и что-то ещё. Вина? Страх? Серёжа никогда не спорил с матерью. Она растила его одна, после того как отец их бросил. И он чувствовал себя должником. Всегда.
— Я поговорю с ней, — пробормотал он, но я слышала, как слабо звучат его слова.
— Поговоришь? — Я повернулась к нему, и голос мой стал острым, как осколок стекла. — Серёж, она не слушает! Она хочет всё забрать, а ты… ты опять молчишь?
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула боль. Но он промолчал. Ушёл на кухню, и я услышала, как хлопнула дверца шкафа. В тот момент я поняла: если я не начну действовать, мы потеряем не только дачу. Мы потеряем друг друга.
На следующий день я поехала к тёте Маше, нашей соседке по даче. Её домик, маленький и уютный, стоял через три участка. Тётя Маша знала Галину Петровну ещё со школы, где они вместе преподавали. Она была женщиной доброй, но с характером — как старый дуб, который гнётся, но не ломается. Её глаза, выцветшие от времени, всё ещё искрились жизнью.
— Наташка, — она налила мне чаю и села напротив, — что стряслось? Галька опять?
Я выложила всё: про дачу, про «приблудную», про документы. Тётя Маша слушала, хмурясь, а потом хлопнула по столу так, что чашки звякнули.
— Ну, это она зря! — воскликнула она. — Галька всегда была себе на уме, но чтоб так? Наташ, слушай. Она боится, когда люди судачат. Собери соседей, расскажи. Пусть знают, что она творит. Ей это как нож в сердце.
Я смотрела на неё, и во мне зажёгся огонёк. Не ярость, не обида — надежда.
Через неделю мы собрались у тёти Маши. Соседи пришли все: кто с пирогами, кто с возмущением. Я стояла перед ними, чувствуя, как горло сжимает, и говорила. Про дачу. Про нас с Серёжей. Про Галину Петровну. Я не приукрашивала, не лгала — просто делилась болью. И видела, как люди кивают, как их лица теплеют. Тётя Маша встала и добавила:
— Галина думает, что ей всё можно. Но мы тут — семья. Наташа с Серёжей — наши. А она пусть подумает, стоит ли с нами воевать.
Я вернулась домой с лёгким сердцем. Серёжа ждал меня, и впервые за неделю он не отводил взгляд.
— Маме звонили, — сказал он. — Соседи. Она в бешенстве, но… Наташ, она сказала, что оставит дачу нам.
Я обняла его, и слёзы потекли сами собой. Мы победили. Или мне так казалось.
Месяц спустя, в промозглое утро, Серёжа вошёл в кухню с конвертом в руках. Его лицо было серым, как небо за окном. Он молча протянул мне бумаги. Я открыла их, и мир рухнул. Документы на дачу. Оформлены на Галину Петровну. Печати, подписи — всё как надо. Она забрала её. Нашу дачу.
— Как? — Я посмотрела на него, и голос дрожал. — Ты же сказал, она согласилась…
Он опустил голову, и я увидела, как его руки сжались в кулаки.
— Она обманула, — выдавил он. — Сказала, что это её право. Что я ей должен… Наташ, я не знаю, как это исправить.
Я смотрела на него, и внутри всё кричало. Обманула? Или он опять не спорил? Я встала, схватила ключи и поехала на дачу. Дождь лил, как слёзы, которые я сдерживала. Галина Петровна была там, на веранде, с той же холодной улыбкой.
— Наташа, — сказала она, словно мы обсуждали погоду. — Всё решено. Не трать нервы.
— Решено? — Я шагнула к ней, чувствуя, как ярость кипит в венах. — Вы украли наш дом! Как вы можете жить с этим?
Она прищурилась, и её голос стал ледяным:
— Я дала Серёже всё. А ты… ты только тянешь его вниз.
Я задохнулась. Хотела кричать, но повернулась и ушла. Слёзы жгли глаза, но я не дала им упасть. Не при ней.
Дома я пыталась жить дальше, но всё было не то. Серёжа стал чужим — он избегал моих глаз, прятался за работой. А я не могла забыть. Каждый вечер я видела перед собой ту яблоню, тот дом. И ненавидела.
Однажды, разбирая бумаги, я нашла старую папку. Внутри был договор. Тот самый, о переоформлении дачи.
Но подпись… не Галины Петровны. Это была подпись Серёжи. Моего Серёжи. Датировано за неделю до того, как она объявила, что дача её.
Я замерла, чувствуя, как кровь стынет. Он? Он переписал дачу на неё? Мой муж, мой Серёжа… предал меня?
Я нашла его в спальне. Он сидел на кровати, глядя в пол. Я швырнула папку к его ногам.
— Это правда? — Мой голос был чужим, хриплым. — Ты переписал дачу на неё?
Он поднял глаза, и я увидела в них такую боль, что почти пожалела его. Почти.
— Наташ… — начал он, но замолчал. Потом заговорил, и каждое слово было как удар: — Она сказала, что это спасёт нас. Что если дача будет на ней, мы избавимся от её давления. Я… я поверил. Я думал, это для нас.
— Для нас? — Я задохнулась. — Ты предал меня, Серёж! Ты знал, что это значит для меня, и всё равно… Как ты мог?
Он встал, шагнул ко мне, но я отступила. Его лицо, такое родное, теперь было чужим.
— Прости, — прошептал он. — Я не хотел…
— Не хотел? — Я покачала головой, и слёзы хлынули. — Ты выбрал её. Не меня. Её.
Я ушла в другую комнату, закрыла дверь и плакала, пока не осталось сил. А потом собрала вещи. Не много — чемодан и немного одежды. Серёжа стоял в дверях, молчал, смотрел, как я ухожу. Я не обернулась.
Я переехала к сестре. И в мыслях было подать на развод. Галина Петровна получила свою дачу. Я пообещала себе, что справлюсь и все выдержу и не дам себя в обиду никому.