Автор - Наталья Ефремова, поклонник Ким Хён Джуна и группы SS501, член Российского союза писателей.
Страница автора: https://stihi.ru/avtor/natabusinka
***
Полный текст на Яндекс. Диск
***
Rising Sun
Пять лет назад
Девочка была красивая. Очень.
А ещё она светилась. По-настоящему. Да так солнечно, что Ким Хён Джун жмурился, разглядывая её тайком из-за живой изгороди. Жёлтое платье девочки, лакированные туфельки и причудливая заколка в волосах в тон были настолько ослепительно-лимонными, что смотреть было невыносимо. Но Хён Джун смотрел. Мало того – просто не мог отвести взгляд.
Как он наткнулся на неё, ему и самому было непонятно. Он шёл мимо сквера, полукольцом обрамлявшего комплекс зданий Центра искусств, как ходил довольно часто, возвращаясь с ночной «тренировки», как вдруг его словно кто-то развернул за плечи и подтолкнул к неприметной тропинке, терявшейся в зарослях шиповника и жимолости. Хён Джун постоял пару секунд, оценивая неожиданную возможность срезать путь. Всё тело ощутимо ныло, до смерти хотелось поскорее попасть домой, принять душ и рухнуть отсыпаться. Он не привык раздумывать долго. И тем более думать дважды. Поэтому, хмыкнув, просто шагнул в полумрак тропинки, но не прошёл и десятка метров, как его рассеянное от недосыпа и переутомления внимание привлёк необычный смех: звонкий, похожий на журчание воды в каменистом ручье.
Выглянув из-за живой изгороди с каким-то густым, но приятным запахом мелкой жёсткой листвы, Хён Джун замер, да так и остался стоять на месте. Возле старого уснувшего фонтана резвилась девочка, в одиночестве развлекая саму себя. И, по всей видимости, одиночество её нисколько не тяготило.
Забыв об усталости, о том, куда шёл и чего хотел, Хён Джун наблюдал за ней вот уже минут пятнадцать. Не признаваясь самому себе, любовался завитыми локонами, ямочками на щеках и с необъяснимой жадностью вслушивался в мелодичный смех, звеневший в майском воздухе нежным переливом серебряных родниковых брызг.
Должно быть, девочка кого-то ждала. Рядом с фонтаном на скамейке в футляре лежала скрипка, а её хозяйка увлечённо ловила бабочек большим сачком, который явно был для неё тяжеловат: девочка держала его обеими руками и довольно неуклюже замахивалась. Но это нисколько не умаляло её живости и хорошего настроения. Эта чистая, хрустальная радость магнитила Хён Джуна и не давала сдвинуться с места.
Он так и простоял там, за кустами, пока к воротам сквера не подъехал чёрный представительный седан, откуда вышел мужчина средних лет.
– Папа! – бросилась ему навстречу девочка, выпустив из рук сачок и не вспомнив о скрипке.
Отец легко подхватил её на руки, покружил и понёс к машине, и только в последний момент девочка спохватилась, выскользнула из его рук и вернулась за своими вещами.
Автомобиль давно скрылся из вида, сквер погрузился в полуденную дремоту, а Хён Джун всё так и стоял, согретый светом незнакомой девочки и теплом чужой семейной радости. Потом побрёл по дорожке, словно в забытьи, пока не услышал окрик, толкнувший его в грудь холодной неприязненностью.
Оказывается, его уже давно искали. Делёж ночной выручки, выволочка от хёна[5] за косяки, надоевшие причитания матери, поддакивающей своему зарвавшемуся дружку, оплеухи… Всё как всегда. Но странное дело: почему-то сегодня Хён Джун воспринимал это не с привычной волчьей озлобленностью, сцепив в молчании зубы, как делал обычно, чем бесил хёна и доводил мать до истеричного визга. Сегодня он даже удары ощущал как-то отстранённо, словно через какую-то защиту, и не слышал и половины того, что ему говорили. Его мысли, ощущения, желания – он сам – остались в сквере, где летали разноцветные бабочки и светило солнце, другое, не то, что там, далеко в небе, а совсем рядом, близко к нему, так близко…
[5] Хён (형) – обращение младшего брата к старшему, а также в неформальном общении младшего члена коллектива к старшему.
Хён Джун и сам не понял, как оказался там на следующий день в то же самое время. Но заброшенная полянка с фонтаном была пуста. Он продолжал приходить сюда снова и снова, маясь от необъяснимой тревоги, пока не выяснил через пару недель, что девочка занималась в музыкальной школе при Центре искусств по понедельникам, средам и субботам. И тогда он немного успокоился и появлялся в сквере уже только в эти дни. Всякий раз он стоял в тени сосен и ждал. Иногда девочка просто пробегала мимо к машине у ворот, иногда сидела на скамейке, задумчиво перебирая собранный букет или читая книгу. А Хён Джун неизменно надеялся, что её отец задержится и можно будет подольше согреваться светом, незримо исходившим от девочки, какое бы ни было у неё настроение и как бы она ни была одета.
Когда спустя чуть больше месяца девочки не оказалось у фонтана в обычное время, Хён Джун неожиданно для самого себя запаниковал. Да так, что у него пересохло во рту. Почему её нет? Она заболела? Бросила скрипку? Уехала из Сеула? Он тяжело привалился спиной к шершавому стволу сосны и, сжимая влажные от волнения ладони в кулаки, отмахивался от вопросов, атаковавших его, как осиный рой, не задавая себе единственный очевидный: а с чего это так его беспокоит?
– Не пришла? – раздался тихий сочувственный голос у плеча.
– Нет, – с простосердечным сожалением задумчиво ответил Хён Джун, а потом, опомнившись, вскинулся – и его окатило звонким переливчатым смехом, словно майским дождём. Перед ним стояла его потеря и, прижав ладони к щекам, заливалась от удачного розыгрыша.
Хён Джун ощутил, как с его лица мигом схлынула вся краска, а спустя секунду вернулась вновь, да так, что он не сомневался – у него даже уши заалели.
А девочка, отсмеявшись, вдруг протянула ему руку, которую Хён Джун пожал на полном автомате, вообще не соображая, что делает.
С минуту они молча смотрели друг на друга: она с непосредственным живым интересом, оглядывая его с головы до ног, словно оценивая вблизи внешность, причёску, одежду, а он – в полнейшем ошеломлении не зная, что сказать и сделать.
– Ну! – наконец не выдержала девочка и, надув губы, сложила руки на груди, отчего тут же удивительным образом повзрослела.
– Что? – сипло выдавил Ким, поражаясь всему и сразу: и тому, что она так неуловимо изменилась, и тому, что он стоит рядом и говорит с ней, и тому, что вообще способен говорить.
– Спрашивай.
– Что? – бестолково повторил он.
Девочка снова рассмеялась, но как-то очень по-доброму, не обидно, потом схватила его за руку, протащила между кустами и усадила на скамейку, сама устраиваясь рядом.
– Что хотел.
Хён Джун только растерянно смотрел, как она от нетерпения задрыгала ногами в белых носочках и красных ботинках.
– Фу, какой ты! – воскликнула она и всплеснула руками. – Вроде ты меня старше, так должен знать уже, что люди обычно спрашивают, когда знакомятся.
– Как… – он вдруг закашлялся, – как тебя зовут?
– А ты угадай! – задорно прозвучало в ответ.
– Ка Ыль[6] – не задумываясь, тут же выпалил Хён Джун, не замечая, что включился в её игру.
[6] Ка Ыль/Га Ыль (가을) – осень, также имя.
– Почему? – искренне удивилась девочка, но по её довольной улыбке и ямочкам на щеках было видно, что имя ей понравилось.
– Ты похожа… – он запнулся, но уже увереннее продолжил: – Ты похожа на осень.
Она внимательно, словно впервые, оглядела своё шёлковое красное платье с оранжевыми узорами, потеребила завязки на манжетах лёгкой кофты и улыбнулась ещё солнечнее:
– Интересно.
– Угадал? – смущённо спросил Хён Джун, удивляясь, с каким напряжённым вниманием ждёт её ответа.
– Почти, – хлопнула в ладоши она, а потом ткнула ему в грудь маленьким пальчиком: – А тебя зовут Ха Ныль[7]. Да, точно!
[7] Ха Ныль (하늘) – небо, также имя.
– Почему? – в свою очередь изумился Хён Джун, ощущая, как в груди, от того места, где «Ка Ыль» коснулась его, разливается непривычное тепло.
Вместо ответа девочка указала вверх: там, высоко-высоко над ними, совсем не по-летнему насупилось небо – хмурое и неприветливое, но всё равно притягивающее взгляд.
– Ты такой же. Ну как, я угадала?
– Почти, – наконец-то сумел выдавить из себя слабую улыбку Хён Джун, оглушённый своими ощущениями и всем происходящим.
Непосредственность и дружелюбие девочки, лёгкость, с которой она говорила с ним, постепенно передалась и ему, и он даже вздохнул с облегчением, ощущая наполняющую его радость. Для него всё это было слишком странным и непривычным: приветливость, заинтересованность в нём, тёплое расположение. И о том, как с ним обычно обращались и как называли, думать сейчас вовсе не хотелось.
Он пытался всё это переварить, совершенно не представляя, как себя вести и как реагировать на такую искренность и подкупающую прямоту. Он этого попросту не умел.
– На самом деле меня зовут Сан Ми, – принялась рассказывать девочка, болтая в воздухе ногами и не давая Хён Джуну сосредоточиться: он смотрел на мелькание её красных ботинок, и ему казалось, что рядом с ним порхают огромные бабочки. – Нам Сан Ми, а не Ка Ыль. Но дома все зовут меня Нана, – и, поймав его вопросительный взгляд, привычно пояснила: – Я в детстве не выговаривала своё имя, а потом и родные, и друзья стали звать меня так. Мне нравится, но Сан Ми всё-таки лучше, – немного подумав, она добавила: – А Ка Ыль ещё лучше. Хочешь, можешь звать меня так.
Хён Джун только кивнул в ответ. И тут же отрицательно помотал головой, чувствуя себя при этом глупее некуда.
– А тебя как на самом деле зовут? – спросила Сан Ми, видя, что он не собирается так же охотно рассказывать ей о себе.
– Ким Хён Джун, – почему-то стесняясь, пробормотал он.
– Ким. Хён. Джун, – перестав болтать ногами, медленно повторила девочка, перебирая в воздухе пальцами, словно наигрывая одной ей слышную мелодию. – Красивое имя. Лучше того, что я придумала. Хотя подходит тебе меньше.
– Обычное имя. Никакое.
– Ты не прав. Не имя украшает человека. Ты ведь старше меня и должен бы это знать, – повторила она и спохватилась: – Кстати, а сколько тебе лет?
– Семнадцать. А тебе? – уже совсем освоился рядом с ней Хён Джун.
– Пятнадцать.
– Сколько?! – ахнул он, вытаращившись на неё.
Он был настолько уверен, что ей лет десять-двенадцать, что, едва придя в себя от услышанного, снова впал в ступор. Какие пятнадцать? Этой солнечной крохе с сачком и яркими лентами в волосах?
Сан Ми, сперва испуганно отпрянув, замерла, а потом моргнула и громко расхохоталась:
– А ты думал сколько?
– Ну… меньше намного, – смущённо буркнул Хён Джун, ругая себя за такую реакцию.
– Обидеться на тебя, что ли… – прищурилась Сан Ми, и он аж подался вперёд, готовый просить у неё прощения, сам не понимая за что.
Но Сан Ми тряхнула локонами и вскочила со скамейки, а Хён Джун едва не схватил её за руку, опомнившись в последний момент.
– Ты куда?
– Пора мне, – пояснила она, поправляя кофточку. – Я и так папе соврала, что задержусь сегодня на сольфеджио, – она легко толкнула его в плечо. – Из-за тебя, между прочим. Чтобы поговорить наконец-то.
– А…
– Ты ведь придёшь ещё? – спросила Сан Ми через плечо, направляясь к воротам, к которым с той стороны медленно подкатывала уже знакомая машина.
– Да.
– Я буду тебя ждать.
«Я буду тебя ждать», – повторял, как мантру, Хён Джун все дни до следующей встречи. Эти слова словно защищали его от косых взглядов в его трущобах, от упрёков вечно недовольной матери и окриков её дружка, перебравшего соджу[8] и решившего вдруг взяться за воспитание «грёбаного дерзкого щенка».
[8] Соджу (소주) – традиционный корейский алкогольный напиток.
«Я буду тебя ждать» тёплым уютным одеялом окутывало Хён Джуна по вечерам в его каморке и солнечно согревало на рассвете.
Нужно ли говорить, что он едва дотерпел до понедельника. А потом до среды. А потом до субботы. В разлуке он торопил время, а рядом с Сан Ми мечтал, чтобы оно остановилось.
Однако время предательски шло. И встречи у старого фонтана становились всё желаннее для обоих, тянулись всё дольше. И было очевидно, что этого катастрофически не хватает.
Они могли сидеть рядом и молчать, глядя, как птицы возятся в кустарнике, или листать принесённую Сан Ми книгу, или говорить о чём-то – им было неважно. Хён Джун не пытался быть образцом добродетели и манер. Он просто был. Собой. И ему было настолько легко с Нам Сан Ми, что хотелось… жить. Встречаясь с ней, он каждый раз словно пересекал границу, разделяющую их миры, шагал из тьмы на свет, забывая, кто он и чем занимается.
Но время шло, нет, оно бежало, стремительно ускоряясь, и вот уже клёны в сквере стали цвета одежды Нам Сан Ми, а сама одежда теплее. А Сан Ми никогда не унывала. Казалось, она радуется всему: и затяжному дождю, и раннему листопаду, и даже порывам ветра, который, налетев однажды, сорвал с её волос лёгкую прозрачную ленту и унёс в заросли жимолости.
Девочка бросилась было за ней, однако Хён Джун решительно отстранил её и полез в колючий кустарник сам.
– Держи, – протянул он ленту Сан Ми, которая ждала его у края дорожки, безуспешно пытаясь собрать растрепавшиеся волосы на разошедшемся ветру.
Она с благодарной улыбкой потянулась за лентой, но вдруг ахнула, прижав ладонь ко рту.
Хён Джун непонимающе опустил глаза и увидел на своём запястье длинный кровоточащий порез. Рана выглядела устрашающе, хотя на самом деле была неглубокой и Хён Джун её даже не заметил и не почувствовал: он вообще, по счастью, был слабо чувствителен к боли, что позволяло ему стойко выносить ночные «тренировки» и побои, что уж говорить о какой-то несчастной царапине.
Но Сан Ми расстроилась не на шутку. Она засуетилась, бросилась в сторону, к заросшему травой газону, а потом усадила Хён Джуна на скамейку и приложила к ране какой-то мягкий прохладный листок с крупными прожилками.
– Очень больно? – в который раз спросила она, примотав листок к раненому запястью своей ленточкой.
– Да нет, говорю же тебе, – в который раз ответил Хён Джун и добавил, видя, что Сан Ми ему не верит: – У меня болевой порог высокий. Очень. Так что я… – и, не закончив фразу, просто обмер от счастья, когда маленькая тёплая ладошка дотронулась до его щеки.
Нам Сан Ми была сейчас так близко к нему, что он увидел золотистые крапинки в её испуганных глазах, почувствовал запах распущенных волос и кожи, от которой исходил слабый травяной аромат. Как же ему отчаянно захотелось, чтобы время застыло, как и он сам! Захотелось так сильно, что он поморщился от остроты и неисполнимости своего желания.
– Больно, да? – ещё ближе наклонилась к нему Сан Ми, совсем позабыв, что только что спрашивала об этом.
Хён Джун мотнул головой – и его губы коснулись девичьей ладошки, самой серединки, тёплой, нежной и пахнущей травой. Он едва не застонал в эту ладонь от накатившей на него волны противоречивых чувств. Счастья и отчаяния. Блаженства и безысходности. Трепета и леденящего осознания того, что всё это – только короткий миг, украденный у времени. Украденный им – не достойным ни этой радости, ни этой девочки, словно спустившейся к нему с небес.
И, чтобы продлить эти ощущения, переполнявшие его через край, он взял маленькую ладошку в свою и, крепко сжав, пошёл по дорожке, не задумываясь, куда направляется. Какая разница куда, главное – с ней. Пока можно. Пока у него есть время.
– Ну и какого ж хрeна ты это сделал? – в задумчивости растягивая слова, поинтересовался Ким Хёнг Джун, глядя вслед медленно идущей к воротам паре, как будто связанной красной лентой за руки.
– Что именно? – едва слышно отозвался Хо Ён Сэн, привалившись плечом к потрескавшейся вазе, из которой когда-то били струи воды.
Он прикрыл глаза, совершенно не обращая внимания на то, что его белоснежное пальто безнадёжно пачкается о застарелую ржавчину и облупившуюся краску.
– Дурачком не прикидывайся. Тебе, знаешь ли, не идёт, – с досадой скривился Хёнг и небрежно забросил в рот пару сморщенных ягод шиповника, сорванных тут же, на краю поляны. Прожевал, скривился ещё больше и съехидничал: – Тропинку сюда протоптал!
– Что? – удивлённо повернулся к нему Сэн, но увидел только мелькнувший затылок с замысловатой укладкой на рваных прядях: Хёнг Джун шумно полез в кусты жимолости, нимало не заботясь о своём чёрном плаще, тонкую дорогую кожу которого безжалостно царапали оголившиеся на облетевших кустах шипы.
– Сам знаешь, – бросил через плечо Ким, смакуя найденные ягоды, чудом сохранившиеся на ветках, давно облюбованных птицами.
– Не говори ерунду, – выпрямился Сэн, даже не подумав отряхнуться.
Он стоял, засунув руки в карманы пальто и терпеливо ждал, пока изрядно потрёпанный Хёнг Джун не выберется из зарослей обратно на дорожку, отведя душу (Ён Сэн даже улыбнулся этой своей мысли) полусухими терпкими ягодами.
– Я-то, может, ерунду и говорю, а вот ты её творишь, мой недальновидный, но чертовски сентиментальный друг, – Ким скользнул равнодушным взглядом по своему испорченному плащу и наконец перестал делать вид, что ягоды занимают его больше, чем предмет разговора, который он сам же и начал. – А ты не боишься, что он об этом пожалеет? Вот об этом, что ты устроил? Ведь устроил же, ну сознайся, а? – и, дождавшись тихого вздоха, удовлетворённо продолжил с бо́льшим напором: – Ты, добродетельный и человеколюбивый наш, не боишься, что ему будет больно?
– Не боюсь, – покачал головой Сэн, глядя на опустевшую дорожку, по которой ветер гонял опавшую листву и жухлые травинки. – Об этом он никогда не пожалеет, – и, помолчав, тихо добавил: – Но больно ему будет.
***
Heart Attack
Недавно
Монотонный надоедливый писк просачивался сквозь затуманенное сознание, сперва едва различимо, а потом всё ощутимее, неимоверно этим раздражая. Сверлил и сверлил мозг, едва начавший проясняться.
Что это вообще? Откуда этот мерзкий звук и почему никак не прекратится?
Боже...
Пак Чон Мин попытался открыть глаза – получилось далеко не с первого раза: на веках словно лежали камни. У него даже лоб покрылся испариной от безуспешных попыток разлепить ресницы, а когда ему это наконец удалось, долго пытался сообразить, почему вместо привычной россыпи точек-звёздочек на голубоватом потолке своей спальни видит над собой какое-то серое марево с мутным проблеском люминесцентных казённых палок.
Постепенно до него начало доходить, где он находится, а разум, как при движении к выходу из туннеля, светлел шаг за шагом, мысль за мыслью.
Запах лекарств. Прикроватный монитор. Трубки кислородного концентратора в носу. Игла капельницы в сгибе локтя. Прищепка пульсоксиметра на пальце. В общем, полный комплект.
Вялое инспектирование собственного организма и ближайшего окружения ничего не прояснило. Не хватало чего-то главного. Ключевого.
Чон Мин попытался пошевелиться и с ужасом понял, что получилось только подвигать пальцами на правой руке. Тело не слушалось. Мало того: с прояснением сознания его голова, руки и ноги словно наливались необъяснимой тяжестью, а в груди с левой стороны стремительно нарастала боль, которая становилась всё острее. Этой невыносимой грызущей болью он чувствовал себя пришпиленным к кровати за левое плечо, как бабочка булавкой.
Мин попытался расслабиться, чтобы хотя бы немного притерпеться к боли и собраться с мыслями. Но дышать через эти проклятые трубки тоже получалось с трудом.
Как он сюда попал? Что с ним случилось?
Господи, как же больно!
Вдох… Выдох… Веки согрело полуденное солнце… Под ногами запестрила пешеходная зебра… Уши прорезал призывный сигнал светофора. А на той стороне… На той стороне дороги…
Внезапное просветление памяти, как удар, оглушило Чон Мина, он вскинулся на постели и хрипло застонал:
– Нана…
Грудь полоснуло огнём, сгиб локтя вспыхнул жгучей резью, воздух кончился – и Мин провалился во тьму.
Из беспамятства его вытащил всё тот же раздражающий писк, к которому примешивались голоса. В шипящем белом шуме мутно проявлялись отдельные слова и фразы: «гипоксия», «сатурация», «два кубика», которые, впрочем, ничуть не проясняли ситуацию. Но это было уже лишним. Потому что Чон Мин всё вспомнил. Он лежал с закрытыми глазами и ждал, пока суета вокруг него наконец утихнет, и едва не выдал себя, когда услышал мужской голос, скорее всего, врача:
– Ну всё, справились. Хорошо. Да, капельницу замените. И не оставляйте его одного. О любом изменении состояния немедленно сообщайте мне. Я пока свяжусь с родственниками.
Родственниками? Ну-ну… Удачи.
Видимо, дисциплина в этой клинике хромала на обе ноги, поскольку, судя по звукам, вслед за доктором ушла и медсестра, по каким-то причинам проигнорировавшая распоряжение не оставлять пациента одного.
Но Чон Мину было наплевать. Его подташнивало, а в голове, одурманенной страшной слабостью и обезболивающими, колыхалась одна-единственная мысль: «Нана… Нана…»
Выждав ещё минут пять, которые он отсчитал, сбиваясь, по прежнему мерзкому писку над головой, Мин глубоко вдохнул и, собрав все силы, попытался сесть на кровати. А в результате свалился на кафельный пол, потеряв сознание от удара и адской боли.
Его следующее возвращение в реальность, на этот раз более продолжительное и, как ни странно, более осмысленное, сопровождалось усиленной суетой медсестер и утомительным внушением доктора, решившего достучаться до упрямого пациента, который никак не желал осознать всю серьёзность своего положения.
– Господин Пак, – сурово отчитывал его лысоватый старичок, подняв очки с носа ровно до середины лба, что было бы забавным, чувствуй себя Мин хоть немного лучше, – не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам, невзирая на ваш статус. Я понимаю ваше желание поскорее покинуть клинику. Поверьте, мы делаем для этого всё от нас зависящее. Но будьте же благоразумны! Огнестрельная рана, тем более ваша, – это не царапина.
Огнестрел? Ясно. Значит, память его не подводит.
– Что вы творите? – продолжал меж тем старичок, не наделённый даром читать мысли. – Вы понимаете, что своими необдуманными порывами вы ставите под угрозу вашу жизнь? У вас раздроблена кость, серьёзно повреждено левое лёгкое, задеты крупные сосуды, огромная кровопотеря и прочее по мелочи… – доктор пожевал губами и, не дождавшись никакой реакции, огорчённо продолжил: – Своим падением вы усугубили собственные проблемы. Вены порвали, гематомы заработали – это, я подчеркиваю, по мелочи… Нам придётся заново собирать вам кость, хотя бы это вы понимаете, господин Пак?
Чон Мин не сдержался и глухо застонал, а потом открыл глаза. Паршиво. Очень паршиво.
Старичок же, ободрённый хоть каким-то прогрессом в переговорах, видимо, решил подсластить пилюлю и другим тоном, более мягким и сочувствующим, добавил:
– Ну-ну, не горюйте так. Дело поправимо. Попади пуля чуть правее и ниже – тогда всё… Честное слово, чудо какое-то! Просто чудо. М-да… – он помолчал и легонько похлопал Мина по правой руке, куда перенесли капельницу с истерзанной левой:
– Всё образуется. Всё будет хорошо. Успокойтесь. Разумеется, парой дней не обойдётся, однако если вы проявите должное терпение…
Не дав старичку закончить, Чон Мин схватил его за белый рукав и заставил склониться прямо к своему лицу.
– Я слушаю вас, господин Пак, – с вежливой готовностью поднял кустистые брови врач, отчего очки упали обратно ему на переносицу.
– Секретаря ко мне… – прохрипел, задыхаясь, Чон Мин. – Живо! Слышите?..
И вновь отключился.
Секретарь Ли был на редкость немногословным и сообразительным малым, не зря он, а до него его отец и дед служили клану Пак с достоинством и глубочайшей преданностью. Вот и теперь секретарь Ли невесть каким чудом умудрился выпроводить за дверь весь белоснежный курятник во главе со старым доктором Каном и уселся рядом с кроватью Чон Мина. Ему не было нужды делать какие-либо записи: превосходная память передалась ему генетически, как и умение слушать, слышать и понимать, что от него требуется, даже из горсти обрывочных фраз, на которые был способен сейчас раненый президент.
А Мин, узнав, что Нана бесследно исчезла с места происшествия, расходился всё больше и больше. Он вскинулся на постели, насколько позволяли ему путы проводов, трубок и незатихающая боль в груди, схватил секретаря за лацкан пиджака и, хоть от этого движения в глазах поплыли радужные пятна, с горячностью зашептал, болезненно морщась на каждом вдохе:
– Они меня домой не отпускают? Так я сам… всю эту чёртову богадельню по домам разгоню… Ты понял меня? Я жду от тебя новостей… как можно скорее. А если полиция ничего не выяснила, значит, мне… самому придётся... И плевать, кто и что пытался сделать, чтобы найти её. Ясно?
Выслушав сбивчивый шёпот, секретарь Ли коротко кивнул, встал со стула, мягким настойчивым движением отцепил трясущиеся пальцы от своего пиджака и так же невозмутимо уложил больного на подушку. Затем он ловко поправил капельницу и, поклонившись, удалился из вип-палаты, не произнеся за время визита и десятка слов.
А Чон Мин впервые с момента своего первого пробуждения здесь ощутил подобие удовлетворения. Теперь оставалось только терпеть. Боль. Малоподвижность. Терапию. Медперсонал, полицейских и следователей, которыми ограничивался круг посетителей президента JMP Group, благо господин Ли взял на себя журналистов и самых ретивых директоров корпорации, желавших выказать почтение Пак Чон Мину, в котором тот абсолютно не нуждался.
Дни мучительного ожидания тянулись сродни тюремному сроку. Рана была действительно серьёзной, восстановление шло крайне медленно, что невероятно раздражало Мина и отнюдь не способствовало душевному равновесию и смирению, к которому безуспешно призывал профессор Кан. Зато периоды прояснения сознания становились всё длиннее, а боль всё терпимее.
Но оставались сны. Бесконечные изматывающие кошмары, с которыми не могли справиться ни снотворное, ни обезболивающие, ни надежда на верного толкового секретаря.
Всякий раз, стоило Мину забыться, на него наваливались душные видения, от которых хотелось сбежать и спрятаться, знать бы куда и как…
Он снова видел себя на похоронах отца. Вереницу сочувствующих, а больше завистливых лиц, оценивающих шансы единственного наследника скончавшегося президента JMP Group на успешное руководство этой транснациональной инвестиционной корпорацией. Ядовитые шепотки типа: «Кембриджская бизнес-школа – это, конечно, хорошо, и гены не подтасуешь, но опыта ноль» выводили Мина из себя, он просыпался, скрипя зубами от ярости и упрямства, сжимал кулаки и снова клялся себе, что утрёт нос всем этим умникам и прилипалам.
Иногда ему снились последовавшие за похоронами бесконечные собрания акционеров, этот взбудораженный осиный рой, решающий, кому передать JMP Group: ему, Пак Чон Мину – прямому наследнику Пак Су Гвана или вице-президенту компании Ким Су Гёну, сводному младшему брату почившего. Казалось, это сумасшествие накрыло всю бизнес-элиту Южной Кореи, как вдруг Ким Су Гёна нашли убитым средь бела дня в самом центре Сеула, на берегу Хангана[9].
[9] Ханган/река Хан (한강) – река в центральной части Корейского полуострова, протекающая через Сеул.
И подозрение, разумеется, пало на Пак Чон Мина… На кого ж ещё? Вырываясь из этих кошмаров, Мин силился отдышаться под непрекращающийся надсадный писк приборов и в который раз пытался понять, кто его так подставил. Почему – ясно. Но кто? Кто, чёрт подери?
В болезненном забытьи его кидало из видения в видение. Однако чаще и ярче всего он видел Нану. Её лучистый взгляд и солнечную улыбку с ямочками на щеках, сменяющуюся выражением мучительной боли. Видел, как она падает на асфальт, и кровь… Столько крови! Он и сам в эти моменты буквально захлёбывался болью и кровью, но всё равно кричал от отчаяния и невозможности дотянуться до неё, отыскать, помочь...
После таких громких судорожных пробуждений его палата вновь наполнялась холодным липким туманом белых халатов и ворчливой раздражающей суетой.
«Ну не дурак ли, а? – переговаривались медсёстры, полагая, что Мин в забытьи их не слышит. Наивные… – Вот хоть и чеболь, и с образованием, но дурак. Не доходит до него, что с ним случилось? Ведь чуток вбок стрельнули бы – и всё. Наверное, он в прошлой жизни страну спас. Или просто повезло: в рубашке родился. И с серебряной ложкой. Да какой серебряной – золотой! Во всех отверстиях сразу. Даром что сирота теперь. Ты новости не читаешь, что ли? Знаешь, кто это вообще, красавчик наш подстреленный? А всё равно не хотела бы я быть на его месте. Ишь, еле угомонился! Сесть без помощи не может, а туда же – в бега… Прыткий какой! И глупый».
Мин притворялся спящим, но всё прекрасно слышал, сглатывая ярость и думая лишь о том, что сегодня, вероятно, снова придёт секретарь Ли и на его вопросительный взгляд, как и прежде, молча покачает головой. Нет. Девушку не нашли. Ни полиция, ни нанятые частные детективы. Куда она подевалась, не мог сказать никто.
И тогда Чон Мину становилось по-настоящему страшно. Не за себя, за Нану. От неизвестности. От собственной беспомощности. От давящих, выматывающих душу и тело снов.
Но однажды секретарь Ли вошёл в палату с несвойственным ему выражением оживления на лице, и Мина буквально подбросило на постели.
Хотя, как оказалось, радоваться было весьма преждевременно.
– Одному из детективов удалось разыскать свидетеля, который в тот день был неподалёку, – не размениваясь на лишние детали, говорил секретарь Ли. – Этот человек видел, как буквально сразу после выстрелов, до появления скорой и полиции, к вам, господин президент, и госпоже Нам Сан Ми подъехал серебристый спорткар с тонированными стёклами. Выскользнувший оттуда парень в тёмных очках забрал госпожу и скрылся.
В другое время и при других обстоятельствах Мин подивился бы его красноречию, но сейчас было не до этого. Морщась от бесившей его какофонии рванувших приборов, он жадно слушал рассказ секретаря, лихорадочно соображая, как выбраться из больницы. Сегодня, прямо сейчас!
– Нет, господин президент, – без труда прочитал его мысли секретарь Ли. – Рано. Вы должны оставаться здесь до выздоровления. Тем более, что я вынужден вас огорчить: свидетель не запомнил ни номера машины, на которой увезли госпожу Нам Сан Ми, ни внешности похитителя.
– Не может быть! – в отчаянии выдохнул Чон Мин, и виски его прострелила резкая боль. – Как? Ну как…
– У меня нет объяснения. Простите, господин президент, я подвёл вас, – опустил голову секретарь Ли.
– Искать! Искать днём и ночью, ясно вам?
– Да, господин президент.
С этого дня Мин словно обезумел: сдерживаться, терпеть и ждать стало совершенно невыносимо. Нана снилась ему каждую ночь. Он рвался к ней и в бреду, и в сознании, однако победить свой паршивый организм, заставить его восстановиться быстрее не мог, как ни хотел.
Зато, часами лёжа на кровати, разглядывая ненавистный больничный потолок и перебирая в памяти события последнего времени, он понял, кого прижмёт к стенке первым, как только выберется отсюда. Всю душу вытрясет, но Нану отыщет!
Если только она ещё жива…
***
Продолжение следует ...