В тот год, когда Михаил Крылов встретил свою смерть — тихую и незаметную, как падение осеннего листа — и оставил Антонину вдовой с пятью внуками и тремя взрослыми детьми, в городе ещё верили в такое понятие как "дружная семья". В течение многих лет, пока февральские ветры гнали облака над крышами панельных домов, а июльское солнце заставляло плавиться асфальт, семья Крыловых носила это звание с достоинством, заслуженным или придуманным — кто знает? Дружные, общительные, они сидели за общим столом каждое воскресенье, их смех разносился по двору, и соседи, глядя на них из окон, вздыхали с завистью, не подозревая, что самые прочные фасады скрывают самые глубокие трещины.
— Как же я тебе, Тоня, завидую, — говорила Галина Степановна, подруга Антонины, женщина с глазами цвета забытого чая, каждый раз, когда приходила в гости. — Всегда у тебя шумно, весело. Мои раз в год приедут, и то ждут не дождутся, когда можно обратно уже уезжать.
Антонина Крылова, женщина с руками, на которых мозоли от работы перемешались с морщинами от прожитых лет, улыбалась той особой улыбкой, которую женщины передают друг другу из поколения в поколение, как древнее заклинание против одиночества.
— Да, мои меня любят, — отвечала она, не зная, что любовь, как и всё в этом мире, имеет свой срок годности. — Правда, и устаю я от них. У меня же пять внуков! Но ничего, зато не забывают.
Дети, казалось, тоже любили друг друга с той странной любовью, которая способна пережить девяносто девять обид, но разбивается о сотую. Маришка, младшая, та, что родила дочь Олю от мужчины, который исчез, едва узнав о беременности, часто приходила к сестре Наташе. Она входила в дом с надеждой, которая присуща только одиноким матерям, и уходила с той же надеждой, не подозревая, какие слова летят ей вслед, как брошенные камни.
— Господи, как же мне надоело, что она ко мне таскается, — вздыхала Наташа, женщина с тремя детьми и мужем, которого звали Сергей, хотя в этой истории его имя не имеет значения. — И ведь не выгонишь — сестра!
— Да уж, — поддакивал муж с той особой интонацией, которую мужчины используют, когда хотят показать, что согласны, не слушая, с чем именно. — Родила, не пойми от кого, видимо, самой трудно, вот и приходит к нам поесть, да от Ольки отдохнуть. Спихнет её на наших детей и сидит довольная.
В доме Крыловых, где воздух был пропитан запахом семейных обедов и старых обид, такие разговоры были столь же привычны, как звук дождя по крыше в октябре. И никто, даже птицы, сидящие на проводах напротив окон, не задумывался о том, что слова, произнесённые за спиной, имеют свойство возвращаться — рано или поздно, но всегда в самый неподходящий момент.
Брат Максим не утруждал себя говорить за спиной — он предпочитал говорить прямо в лицо, с той особой прямотой, которая граничит с жестокостью. На каждом семейном празднике, будь то Новый год или день рождения матери, он спрашивал Маришку, не подобрала ли она папочку для своей дочурки, и улыбался той улыбкой, которой мужчины улыбаются, когда считают свою шутку удачной. У него самого был сын, которого он видел реже, чем луну в пасмурную погоду, и воспитывала его жена Олеся, женщина с тихим голосом и громкими мыслями, которые она научилась держать при себе.
В тот день, когда судьба, устав от созерцания этой семейной пьесы, решила вмешаться, Марина возвращалась с работы домой. Был апрель, месяц, когда деревья покрываются зелёным туманом, а люди — необъяснимой тоской. Машина, серая как прошлогодний снег, сбила её на переходе. Марина умерла мгновенно, не успев даже подумать о дочери, которая ждала её в детском саду.
Тревогу забила воспитательница, женщина с добрым сердцем и строгим взглядом, когда Марина не пришла за Олей. Смерть всегда приходит без предупреждения, и всегда не вовремя, как нежеланный гость на празднике жизни.
За девочкой приехала бабушка, а вскоре в доме собрались все Крыловы, с лицами, на которых скорбь смешивалась с растерянностью, как краски на палитре неумелого художника.
— Какой ужас, — проговорила Наташа голосом, который женщины берегут для особых случаев: похорон, свадеб и разговоров с начальством. — Мы так были дружны с Мариной, я её так любила. Виделись постоянно. Не могу поверить, что её с нами нет теперь.
Наташа говорила искренне, с той особой искренностью, которую люди обретают, только когда уже слишком поздно что-то изменить. Возможно, она действительно любила сестру — странной, непоследовательной любовью, которая существует между родственниками просто потому, что они родственники.
— Да уж, трагедия, — поддакнул муж Наташи, верный своей привычке поддакивать. — Даже я считал Марину своей сестрой.
— И счастливо пожить-то не успела, — вздохнул Максим, внезапно осознав, что все его шутки про отсутствующего отца Оли теперь станут не просто неуместными, а жестокими. — Ребёнка рано родила, да ещё и без мужа...
И тут, в комнате, наполненной запахом траурных цветов и недосказанных слов, возникла тишина — та особая тишина, которая наступает, когда люди внезапно понимают, что кто-то должен взять на себя ответственность. В этой тишине было слышно, как гудит холодильник — старый солдат бытовой техники, переживший множество семейных драм.
— Мам, ты возьмёшь опеку над Олей? — спросила Наташа, глядя на мать с надеждой человека, который хочет переложить тяжёлый груз на чужие плечи.
Антонина Крылова, которая за свою жизнь приняла множество решений — от выбора мужа до цвета занавесок на кухне — внезапно почувствовала себя старой. Старость пришла не с морщинами и не с болью в суставах, а с осознанием, что у неё больше нет сил для новых начинаний.
— Ты что, с ума сошла? — возмутилась она, и в её голосе прозвучала та усталость, которую женщины обычно скрывают за повседневными заботами. — У меня уже возраст какой? Я не смогу каждый день её в садик таскать, еду готовить, ухаживать... Я вас троих подняла, больше не осилю.
Тогда взгляды всех присутствующих начали перемещаться по комнате, как шары в лотерейном барабане, ища, на ком остановиться. Каждый надеялся, что чья-то другая рука вытянет этот билет судьбы.
— Вы возьмите, — сказала Антонина, глядя на Наташу и её мужа. — Где трое, там и четверо.
— Мам, ты издеваешься? — в голосе Наташи прозвучало возмущение человека, которому предложили нести чужую ношу, когда своя уже тяжела. — Мы троих-то с трудом тянем! Да и у нас квартира не резиновая!
Так и сидели они, передавая друг другу ответственность, как горячую картошку, которую никто не хочет держать в руках. И никто из них не замечал маленькую Олю, которая сидела в соседней комнате, тихая как мышь, не понимая, что её жизнь сейчас решается людьми, которые произносят слова "любовь" и "семья" с той же лёгкостью, с какой ветер играет опавшими листьями.
В тот момент, когда казалось, что надежды нет, и Оля отправится в детский дом — место, куда попадают дети, когда любовь взрослых оказывается меньше их страхов — появилась Катя, подруга Марины. У Кати были глаза цвета грозового неба и сердце размером с океан. У неё уже было двое своих детей, которых она, как и Марина, растила без мужа.
— Какое горе... — сказала она, и в её голосе прозвучала та искренность, которую невозможно подделать. — Я до сих пор поверить не могу. А вы как, держитесь?
— С трудом, — ответила Наташа, и это был, пожалуй, единственный честный ответ за весь день.
Когда Катя спросила, с кем останется Оля, наступила тишина, которая говорила громче любых слов. В этой тишине было слышно, как бьются сердца людей, столкнувшихся с выбором между удобством и совестью.
— Ну, пока она у бабушки живёт... Мы ещё решаем, — пробормотала Наташа, отводя взгляд. — Просто у нас у всех дети, мы пока не знаем, как сможем ещё одного потянуть...
И тогда лицо Кати изменилось, как меняется небо перед грозой. Она посмотрела на этих людей — сытых, благополучных, называющих себя семьёй — и увидела их насквозь, со всеми их страхами и оправданиями.
— Господи, как вам не стыдно, — произнесла она, и в её словах не было ни капли жалости. — Это же ваша родная кровь...
— Ага, тебе легко говорить, — огрызнулась Наташа с той злостью, которая возникает у людей, когда их уличают в малодушии. — Это не у тебя лишний ребёнок со своим характером и своими желаниями появится! Я со своими-то намучилась, а этот чужой! Если такая умная, то и забирай её.
— И заберу, — ответила Катя просто, как отвечают люди, привыкшие нести ответственность за свои слова. — Если вы все не против, я оформлю опекунство.
Максим и Наташа переглянулись с недоверием, свойственным людям, которые не способны на поступки, подобные этому. Они были уверены, что Катя блефует, что она отступит, когда поймёт, какую ношу взваливает на свои плечи. Но Катя не отступила.
Очень скоро она забрала Олю в свой дом, где пахло свежевыпеченным хлебом и стиральным порошком. У неё мелькнула мысль не давать родственникам видеться с девочкой — слишком велико было её презрение к этим людям, которые отказались от собственной крови. Но потом она решила, что для девочки будет лучше сохранить связь с семьёй матери, какой бы она ни была.
А когда соседи или знакомые спрашивали семью Крыловых, как так вышло, что дочь Марины воспитывает чужой человек, те отвечали с той особой убедительностью, которая свойственна людям, многократно повторяющим одну и ту же ложь:
— Подруга Марины так прикипела к ребёнку, что нам пришлось согласиться, чтобы она оформила опекунство. Но если бы не Катя, то мы ещё бы дрались за право воспитывать племянницу.
И с каждым повторением эта ложь становилась для них всё более похожей на правду, пока не превратилась в ту историю, в которую они сами поверили. Ведь людям свойственно забывать не только о своих обещаниях, но и о своих предательствах.
А в доме Кати, где теперь жила Оля, никто не говорил о дружных семьях, но каждый вечер они садились за стол вместе, и в их доме был слышен смех. Настоящий, искренний смех, который возникает только там, где люди действительно любят друг друга, а не притворяются любящими для соседей и знакомых.
Потому что настоящая семья — это не те, кто связан кровью, а те, кто готов пойти друг за друга в огонь и воду, не раздумывая о цене этого выбора. Всё остальное — лишь фасад, который рано или поздно рухнет, обнажив пустоту за красивой декорацией.