Внутренняя боль.

С Таней я почти не говорю о детях. Эта тема как нож по сердцу — стоит лишь коснуться, и боль накатывает волной. Мы вдвоём… И мысль, что так может остаться навсегда, пугает до озноба. Снаружи вроде всё благополучно — у Тани свой бизнес, я рядом, поддерживаю, чем могу. Её сестра Надя с нами в деле. Команда, вроде бы. Но всё это — одна и та же карусель: дом, офис, дом. День сурка. Без цвета, без воздуха.

Бывали моменты, когда я не мог спокойно смотреть на беременных. Эти животы, полные жизни, выводили из себя. Я глядел на эти лица и думал: они, наверное, на седьмом небе, мечтают о том, как будут держать на руках дочь или сына… А у меня — пусто. Мне было больно видеть, как отец ведёт за руку маленькую дочку. Больно видеть, как он что-то объясняет сыну. Это не зависть, это крик внутри: почему не я? Почему не мы? Тогда я и сам не знал — будет ли у нас это когда-нибудь. Иногда я спрашивал себя в тишине: а зачем я вообще живу? В чём смысл? Ради чего я встаю каждое утро?

С 2010 года отдушиной была Полина, дочка Нади. Моя племянница, светлый человечек. Я тянулся к ней, как к лучу в темноте. Мы проводили много времени вместе. Как-то ей было лет шесть или семь, она спросила нас с Таней: «А когда у вас ребёнок выродится?» Мы смеялись тогда… Но за смехом пряталась щемящая боль.

Жизнь текла в тени. Всё стало однообразным, как будто кто-то выключил звук и цвет. С Таней я больше не поднимаю тему детей. Даже думать об этом тяжело. В 2018 году мы решили: раз не получилось, значит будем жить для себя. Смирились. Поставили точку — или хотя бы многоточие. Два года тишины. Внешне всё стабильно, а внутри — пустыня.