Дождь за окном напоминал перезвон крошечных стеклянных колокольчиков. По стеклу сбегали дрожащие дорожки — словно каждая капля прощалась с миром, прежде чем исчезнуть. Полина думала о том, как странно устроена жизнь: мы все — всего лишь капли дождя на оконном стекле времени, краткий миг между вечностью до рождения и вечностью после смерти.
— Полиночка, ты прости меня, если я тебя когда-то обидела, — голос матери был тих, как шелест осенних листьев, как последняя песня завершившегося лета. Полина, скорее, почувствовала эти слова сердцем, чем услышала их ушами.
— Ну что ты, мамочка, это ты меня прости.
Но мать уже не слышала. Она ушла туда, откуда не возвращаются — в тот самый Октябрьский Край, как называл его дедушка Полины. Дальнейшее происходило словно в дымке сна, где звуки приглушены, а краски размыты, и кажется, что все вокруг — декорации какой-то странной пьесы, которую разыгрывают незнакомые люди в чёрном.
На самом деле эта женщина была Полине мачехой. Настоящая мать Полины давно ушла в свой Октябрьский Край, когда девочке исполнилось всего шесть. От того времени в памяти Полины сохранились лишь обрывки воспоминаний: запах маминых духов, смешанный с запахом яблочного пирога; её смех, похожий на перезвон серебряных колокольчиков; и тепло её рук, когда она укрывала Полину одеялом перед сном.
А потом пришло другое время — время, когда дом наполнился тенями. Отец начал пить, словно пытаясь утопить своё горе в янтарной жидкости, что плескалась на дне стакана. Он уходил в долгие путешествия внутрь бутылки и возвращался оттуда другим человеком — громким, злым, пахнущим чем-то кислым и нехорошим. Дом заполнили крики и удары, как будто в нём поселились невидимые, но очень сердитые великаны.
Мама пыталась «переделать» отца, словно он был старым платьем, которое можно перекроить и сшить заново. Она находила ему работу, но он держался на ней не дольше, чем продержался бы снеговик в июле. Получив первую зарплату, он снова отправлялся в своё путешествие внутрь бутылки, и работа исчезала, как утренний туман.
Во время очередной грозы криков у мамы случился приступ, и приехала машина с красным крестом и людьми в белых халатах. Они увезли маму, пообещав, что скоро вернут её домой. Но обещания взрослых часто оказываются хрупкими, как фарфоровые чашки. Мама не вернулась. Она ушла туда, куда впоследствии ушёл и отец, и теперь — мачеха. В тот самый Октябрьский Край.
Отец снова начал пить, но теперь в доме не было никого, кто мог бы остановить его путешествия внутрь бутылки. Соседи, словно маленький хор древнегреческой трагедии, заметили, что происходит, и сообщили об этом людям, чья работа — спасать детей от их собственных родителей. И Полину увезли в место, которое называли приютом, хотя приюта она там не нашла.
Полина уже смирилась с мыслью, что теперь она одна в этом огромном мире, когда однажды в приют вошёл её отец, но не тот, которого она помнила — затуманенного, с запахом спиртного и неровной походкой, — а другой: чисто выбритый, в новом костюме, пахнущий лосьоном после бритья. А рядом с ним стояла женщина с волосами, похожими на каштановый водопад, и глазами цвета осеннего неба.
— Вот, доченька, — начал отец, запинаясь, словно каждое слово было для него неподъёмным грузом, — это теперь твоя мама. Поедем домой.
Полина молчала, нахмурившись так, словно пыталась разгадать особенно сложную загадку. А потом из неё вырвался крик — не просто звук, а концентрированная боль и обида:
— Мама? Какая мама? Умерла моя мама, а это чужая тётка. И ты мне не отец. Я здесь останусь.
Отец пытался её обнять, но Полина уворачивалась, как будто его руки были раскалёнными. Женщина с каштановыми волосами молча смотрела, и в её глазах Полина видела не обиду, а понимание, словно эта незнакомка знала о боли больше, чем хотелось бы знать любому человеку.
Воспитательница, женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, покрытыми тонкой сеткой морщин, наклонилась к Полине и прошептала:
— Давай так договоримся. Ты сейчас поедешь домой, а если они тебя будут обижать, позвони мне. И мы тебя заберём.
И сунула в карман Полине записку — маленький бумажный парашютик с цифрами — обещание спасения в случае непогоды.
Так началась жизнь с мачехой. Полина ожидала найти в ней злодейку из сказок, ведьму, готовую отравить её яблоком или превратить в лягушку. Но вместо этого обнаружила женщину, которая как-то сумела повлиять на отца — вытащить его из долгого путешествия внутрь бутылки. Он перестал пить, нашёл работу, и даже построил на даче дом, похожий на теремок из сказки. В старости они с мачехой переехали в этот дом, оставив квартиру в городе Полине, словно передавая эстафету поколений.
А мачеха тем временем взялась за Полину с энергией садовника, обнаружившего редкий цветок, нуждающийся в особом уходе. Она поднимала девочку рано утром, даже в выходные, словно каждый упущенный час дня был потерей драгоценного времени. Они делали зарядку, вдыхая утренний воздух, наполненный обещаниями нового дня. Вместе занимались домашними делами, превращая рутину в маленькое приключение.
Мачеха учила её готовить, шить, вязать — тем древним женским искусствам, которые передаются от матери к дочери, как таинственные заклинания. Следила за успеваемостью в школе, терпеливо объясняя то, что Полина не понимала, подобно тому как огранщик бриллиантов полирует каждую грань, чтобы камень заиграл всеми своими красками.
Были ещё дополнительные занятия и кружки — музыка, рисование, танцы. День был расписан по минутам, словно мачеха боялась, что если Полина останется наедине со своими мыслями, то старые тени прошлого вернутся и заполнят комнату.
Поначалу Полина ругала мачеху, обзывала её такими словами, которые приличные люди не произносят даже шёпотом в пустой комнате. Она позвонила в приют, используя тот маленький бумажный парашютик с цифрами. Приехала комиссия — серьёзные люди с папками и ручками, — посмотрели, как живёт Полина в доме, пахнущем свежей выпечкой и чистотой, и ушли, не найдя поводов для беспокойства. Тогда Полина злилась и на комиссию тоже, словно они предали её. Она жалела себя, окутывая своё сердце жалостью, как тёплым, но тяжёлым одеялом.
Но время — удивительный лекарь. Потихоньку, шаг за шагом, Полина начала открывать своё сердце этой женщине с каштановыми волосами и глазами цвета осеннего неба. Они стали сначала просто разговаривать, потом — доверять друг другу маленькие секреты, а затем — большие надежды и страхи. К окончанию школы отец и мачеха стали для Полины самыми родными людьми в мире — не по крови, а по той незримой связи, что крепче любых генетических уз.
Они научили Полину многому: не только практическим навыкам вроде приготовления борща или вязания свитера, но и тому, как любить, прощать, находить радость в маленьких моментах повседневности. Как смотреть на мир с оптимизмом, даже когда небо затянуто тучами. Как быть человеком, который делает мир чуточку лучше своим присутствием в нём.
Сейчас, стоя у постели той, кого она когда-то называла "чужой тёткой", Полина отдала бы всё на свете, чтобы вернуть те обидные слова обратно. Но слова, однажды вылетевшие изо рта, подобны птицам — их невозможно поймать и вернуть в клетку. Они улетают, оставляя после себя только эхо сожаления.
Отец с мачехой прожили долгую, счастливую жизнь вместе, словно две половинки одного целого. Когда отец ушёл в свой Октябрьский Край первым, Полина с матерью поддерживали друг друга, переживая это горе вместе, подобно двум деревьям, сплетающим ветви перед лицом бури.
А теперь и мама ушла...
Дождь за окном всё ещё напоминал перезвон крошечных стеклянных колокольчиков. Полина смотрела, как капли сбегают по стеклу. Она думала о том, что все мы приходим в этот мир на короткий миг, но истинное бессмертие — в тех следах, которые мы оставляем в сердцах других людей. И по её щеке скатилась слеза — такая же прозрачная, как капля дождя, но солёная, как море воспоминаний, что теперь будет жить в ней вечно.