Глава 1. Одеяло с запахом укропа
Бабушку привезли в среду. С утра. Как всегда.
Игорь позвонил за пятнадцать минут до того, как его «Киа» приткнулась у бордюра. Даже не вышел — позвонил снизу, сказал:
— Мам, ну спустись, а? Я припаркован плохо. И срочно надо в офис.
Слово "офис" он теперь говорил с такой интонацией, как будто на Марс управлял ракетами, а не окнами торговал в посёлке у трассы. Я стояла у окна, смотрела, как он бережно обходит бабушку, которая сидела в машине, закутавшись в своё вечное байковое одеяло, в том самом, что пахло и укропом, и какой-то старой аптекой, и — неведомо как — подвалом.
— Ну, по очереди же договорились, — бросил он, когда я открыла дверь и держала её открытой чуть дольше обычного.
— Конечно. Очередь. — Я кивнула. И замолчала.
Это было пятое молчание за месяц. Мы не ссорились. Но между нами копились вот такие заменители ссор — тяжёлые, пропитанные виной молчания. Он поставил бабушкину сумку в прихожей, помог ей войти, даже поправил ей волосы у лба — и сразу вышел. Быстро, как скорая, которая не хочет брать вызов.
Она не спрашивала, где она. Не называла меня Леной. Даже не сказала ничего о запахе моей квартиры — а бабушка всегда говорила про запахи.
— Ну что, — я подхватила её под локоть, — давай разувайся, бабушка. Потихоньку.
Она смотрела в угол, как будто там кто-то стоял. И вдруг:
— А Пашка-то... Пашка уже с фронта вернулся?
Я вздрогнула.
— Баб, какой фронт? Какой Пашка?
Она на меня не смотрела. Смотрела туда, в тень.
— Он обещал — придёт, принесёт мне мед. А у него губа рассечена, кровь прямо в кружку капает... а я всё равно пью, — сказала она и засмеялась — коротко, тонко. Страшно.
Я не знала, кто такой Пашка. Может, это мой отец? Или брат её, погибший ещё в сорок третьем? В последнее время она путалась. Иногда называла Игоря — "Михаил", а мою дочь Аню — "Валюша". Кто такая Валюша, мы не выяснили до сих пор.
Я поставила её на табурет у ванны, поставила чайник, открыла окно. С кухни потянуло мартом, но ей было холодно, она закуталась глубже.
— Бабушка, может, по чуть-чуть чаю? С мёдом?
— У тебя мёд-то не настоящий, — буркнула она. — У вас всё теперь ненастоящее. Даже любовь. Все бегут. Все…
Я замерла.
Она повторила:
— Все бегут.
Я не знала, когда началось это "по очереди". Может, год назад? А может, пять. Сначала она сама ходила. Потом — с палочкой. Потом — с подгузниками.
А потом — всё.
Марина говорила:
— У нас трёшка, но муж — аллергик, бабушкины таблетки — ад.
Игорь говорил:
— У нас детки маленькие. Психолог же говорил, им нельзя видеть старость и смерть.
Я молчала. Как дура. Молчала — и принимала.
Когда-то бабушка была центром. Она говорила — и её слушали. Даже мама, когда была жива, не спорила с ней.
А теперь мы носили её по кругу, как будто она — не человек, а груз, который нельзя бросить, но невозможно держать слишком долго.
Каждый месяц — звонки, перекладывания, списки лекарств, коробка с подгузниками и мёдом, куртка, которую бабушка не помнит, но носит, потому что «тёплая, как любовь».
— Ты меня, Лена, не бей, — вдруг сказала она.
Я резко обернулась.
— Бабушка, ты что?
— А ты тогда меня ударила. Помнишь? Я по губам провела тебе — а ты как загребла веник... Я отлетела!
— Я никогда тебя не била.
— Да? — она смотрит на меня подозрительно.
— Никогда, бабуль.
— Ну, может, не ты, — пожимает плечами. — Всё путается. Всё...
Я подошла ближе, присела рядом. Пахло от неё всем прошлым. Стиркой, варёной картошкой, вишнёвой настойкой, душицей, немытой шеей, медицинским спиртом, и детством.
Хотелось плакать. Но я не плакала.
Потому что, если заплакать — это как дырку в подушке проколоть: потом из неё всё полезет. И из себя тоже.
Марина прислала сообщение вечером:
«Как она? Вроде на таблетках была. Надеюсь, не буянит? Нам тут Вика приезжает с семинаром, не до того».
Я не ответила. Через два часа — стикер с пандой, которая машет лапой.
Я выключила звук чата.
Когда стемнело, бабушка легла на диван. Согнулась, как кот. Укрылась тем же укропным одеялом.
Я сидела в кухне, ела вчерашнюю гречку. Через стену было слышно, как она шепчет:
— Мамочка, не уезжай. Мамочка, возьми меня. Мамочка…
И мне стало так стыдно.
За то, что я хочу, чтобы она спала. Чтобы не звала.
Чтобы не путала.
Чтобы исчезла. Хоть на вечер.
А потом я шла в комнату и поправляла ей подушку. Она не спала. Смотрела в темноту.
— Мам, — сказала она, — а мне же сегодня шесть лет?
Я села рядом.
— Да, шесть.
— А торт будет?
— Будет, бабушка. Всё будет.
Глава 2. Запеканка с солью и тень в зеркале
На третий день бабушка не встала.
То есть, встала-то она — но без цели. Вышла в коридор в одном халате, босиком, с подушкой в руках. Я услышала в шесть утра — шорох, как будто мышь крадётся. Открыла дверь — а она стоит у зеркала и гладит себе волосы. Подушкой.
— Мамочка моя, как я опоздала, — шептала она.
Я подошла, осторожно взяла её за локоть. Кожа как папиросная бумага, пальцы дрожат, как листья в сквозняке.
— Бабушка, ты куда?
— Школа. Урок у меня. Пушкина никто не выучил. Ни один мальчишка. Всё — война. Всё — фронт. Всё — безголосое.
Я не спорила. Просто развернула её и повела на кухню.
Пока грела молоко, она сидела, глядела в форточку, как будто там кто-то ей махал рукой.
— Это Витя? — спросила. — Или не он?
— Кто, бабуль?
— Мой Витя, ну, муж твой, мамин. Он обещал — приедет на "Победе", с цветами. А он... всё никак.
Я поставила перед ней кружку.
— Это молоко, бабушка. Горячее. Осторожно.
— Ты у меня добрая, — сказала она. — Только плакать научись в темноте. Чтоб дети не видели.
Я не стала спрашивать, что она имеет в виду. У неё теперь всё — полушёпотом, полупрошлое, и всё — с привкусом потери.
После обеда я пошла в аптеку. Пока стояла в очереди, прочитала сообщение от Марины:
«Как она? У нас тут презентация, но я думаю о вас. Правда. Привезти что-то?»
Я не ответила. Закрыла экран. Купила подгузники, мазь от пролежней, валерьянку.
Когда возвращалась, сердце сжалось — а вдруг ушла? Окно открыто? Газ?
Но она лежала на диване. Рядом стояла запеканка, нетронутая. Я утром готовила.
На подносе — ровный круг соли. Бабушка ела, но не глядя. Как будто это — наказание.
— Почему ты не доела?
— Горько. Горько жить, Леночка. Я ж никому не нужна. Я — ни туда, ни сюда. Я — между.
Я присела рядом.
— Ты мне нужна.
— А ты себе — нужна?
Я замолчала.
Вечером пришёл Саша — мой сын. Тихо открыл дверь, поставил бутылку в холодильник, не поздоровался.
Из комнаты донёсся бабушкин голос:
— Кто это?
— Это Саша, бабушка. Мой Саша.
— Он был красивый. А теперь — смотрит вниз. Почему вниз?
Я смотрела на сына — он действительно смотрел в пол.
— Здорово, бабуль, — буркнул он.
— Выпьешь — не забудь выключить плиту. А то вся улица провоняет, как в сорок четвёртом, когда горели дома.
Он фыркнул и ушёл в комнату. Я осталась одна — между бабушкиными бреднями и сыновьим равнодушием. Между собой и собой.
Ночью я не спала.
Слышала, как бабушка зовёт кого-то. «Нина!», «Петя!», «Танцуй, пока ноги носят!»
Я боялась, что она встанет. Что уйдёт. Что я проснусь — и её нет.
А ещё больше я боялась, что она никогда уже не уйдёт.
Наутро в зеркале над раковиной я увидела тень.
Сначала подумала — свет упал. Потом — что это отражение с улицы.
А потом поняла: это я.
Сгорбленная, с серыми мешками под глазами, в бабушкином халате. Смотрю на себя и думаю:
Вот такой ты будешь. Вот такой. А может, и хуже.
Марина позвонила. Редкость.
— Лена, привет. Слушай, я тут подумала. Давай наймём сиделку?
— Своими?
— Ну... пополам с Игорем. Он же вроде обещал.
— А ты?
— Ну, у нас сейчас затраты, сама понимаешь. Кира ипотеку тянет. Мы с мужем только машину в кредит закрыли. Но... ну ты подумай. Хорошо?
— Хорошо, — сказала я.
И отключила. Потому что в голосе Марины всё время было "не сейчас", "не я", "не здесь".
Через полчаса пришло сообщение от Игоря:
«Лен, привет. Слушай, я узнал про сиделку. Есть женщина, она вроде ничего. 25 в неделю. Давай так: я первую неделю, потом ты. Там посмотрим. Можешь сейчас к ней съездить? Я адрес скину»
Я смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри всё ноет.
25 тысяч — это половина моей пенсии по потере кормильца.
Игорь — с домом, с бизнесом, с женой в декрете, — предлагает скинуться.
А я... Я с сыном, который пьёт, с бабушкой, которая считает меня своей матерью, с растянутыми трениками и грудной тоской.
Я не поехала.
Я пошла в ванну, закрыла дверь и включила кран.
И плакала. Тихо, по-бабушкиному.
Чтобы никто не слышал.
Глава 3. Исчезновение
Всё случилось в субботу.
С утра Анна Игнатьевна вела себя тихо. Даже подозрительно тихо.
Я успела подумать: может, таблетки наконец подобрались? Или просто устала путаться в днях?
Я накрыла ей на стол — манная каша, булка с маслом, чуть тёплый чай. Она села, глянула на кашу и сказала:
— А ты — не она.
— Кто?
— Не ты. Нет. Рот её, но глаза чужие.
Я сглотнула.
— Бабушка, ты меня пугаешь.
Она вздохнула, убрала ложку.
— Витя бы всё понял. А ты — не смотри так. У тебя взгляд хищный стал. Такой у санитарок был. Те, что меня подмывали.
Я выдохнула в чашку.
В чате семьи с утра было оживлённо. Марина прислала фотку с завтрака в кафе — омлет, круассан, кофе в бокале. Надпись: «Иногда надо отдыхать».
Ягор написал:
«Лена, я там глянул, та сиделка не алё. Нашли другую, но дороже. Можно с понедельника. Ты до понедельника дотянешь?»
Как будто я — не человек, а кран с водой. Вопрос в давлении.
Я ответила:
«Да. Дотяну. Хоть до морга»
Игорь поставил лайк.
В обед я уложила бабушку. Она смотрела на потолок, что-то шептала.
Я вышла на кухню, включила стиралку. Потом — в душ. Минут двадцать.
Когда вышла — её не было.
Сначала я подумала — в туалет. Потом — в комнату сына. Потом — что, может, спит в кресле.
А потом — похолодело. В прямом смысле: окно в коридоре было распахнуто настежь.
И тапки её — под ним.
Я вылетела на улицу.
Было сыро, промозгло. Возле подъезда — никого. Я обежала двор, заглянула в каждую беседку. Позвонила в домофоны — вдруг кто впустил.
Никто не видел. Никто не открывал.
Сначала я бегала. Потом — звонила. Потом — дрожала.
Звонила Саше — он не ответил. Звонила Марине — взяла не сразу.
— Алло?
— Марина. Она ушла.
— Кто?
— Бабушка. Исчезла.
— Что значит исчезла?
— Ушла. Через окно. Я на пять минут в душ.
— Господи… ты звонила куда-то?
— Пока только тебе.
Марина выругалась. Сказала:
— Сейчас Игорю.
Через пять минут звонок.
— Лена, ты серьёзно?
— Да.
— А ты не думала... что она могла... Ну, того?
— Подумала.
— Господи, — он выдохнул. — Я сейчас приеду. Через час.
Марина написала в чат:
«Ребята, бабушка ушла. Ищем. Кто может — подключайтесь»
Кира прочитала, но ничего не написала.
Через сорок минут приехали Игорь и Марина. Он — в спортивках, с кофе из автомата. Она — с накинутым плащом и губами без помады.
— Ты вызывала? — спросил Игорь.
— Пока нет. Боюсь. Если вызову — в психушку заберут.
— А может, и правильно, — сказал он тихо. — Может, это знак?
Я не ответила.
Мы пошли по двору. Искали, смотрели под лавки, в подвал. Потом — в парк. Потом — в аптеку.
— Может, на автобус села? — сказала Марина. — Она же в прошлый раз, помнишь, поехала «к Вите»?
— А он умер сорок лет назад, — сказал Игорь.
— А она — нет, — ответила я.
Нашли её через два часа.
Сидела на детской площадке. В ночной рубашке. В куртке сына. В руках — варёное яйцо. Откуда оно — никто не понял.
Она смотрела на качели.
— Бабушка? — я подошла осторожно.
— Мама… — сказала она. — Я потерялась. Я шла за тобой, но не дошла. Прости.
— Всё хорошо, бабушка. Всё хорошо.
— А у тебя руки холодные. Не замуж ты у меня… холодные.
Я заплакала. На детской площадке, при Марине, при Игоре, при прохожих.
— Пошли домой, бабушка.
— Дом — это где тёпло. А не у вас.
Вечером я написала в чат:
«С меня хватит. Завтра ищу стационар. Хотите — помогайте. Не хотите — не лезьте»
Кира ответила первой:
«Бабушке нужен уход. А не раз в месяц “по очереди”»
Марина скинула стикер с цветочком.
Игорь написал:
«Я оплачу первую неделю. Потом надо будет решать вместе»
Я выключила звук. Закрыла ноутбук. Пошла к бабушке.
Она спала. Во сне она называла имена. Мамины. Папины. Не наши.
И я поняла: мы — уже не её. Мы — остатки. Мы — носим её по кругу, потому что не знаем, как быть рядом по-настоящему.
Глава 4. Пансионат “Берёзка”
Утром я проснулась от тишины.
Бабушка спала. Без шептания, без вздрагиваний, с приоткрытым ртом, в котором слегка дергалось веко. Я стояла у дверного косяка и думала:
Неужели у неё больше снов нет? Или они теперь где-то глубже, чем я могу дотянуться?
В чайнике плескалась остывшая вода. Плита засалена, пол в крошках. Сын не вернулся, значит, пил где-то.
Я села к столу, достала блокнот. Обычный, в клетку, старый. Написала заголовок:
“Пансионат. Варианты.”
Марина уже с утра прислала ссылку. Пансионат «Берёзка».
На фото — улыбающаяся старушка в пижаме и сиделка в розовом халате. Всё чисто, светло, травка подстрижена, чай в кружках.
«Рядом лес, 3-разовое питание, прогулки, наблюдение терапевта и невролога».
Цена: 5800 рублей в день.
Я положила телефон экраном вниз.
В обед приехала Марина. Привезла «фермерское молоко» и йогурт. Целовалась с бабушкой в висок, долго вытирала руки салфеткой.
Потом прошла на кухню.
— Лена, ну правда. Сколько это может продолжаться? Она же уже в своём мире. Ты с ума сойдёшь.
— Уже, — ответила я. — Немного.
Марина вздохнула, понизила голос:
— Игорь согласен на «Берёзку». Он готов взять половину. Вторую — пополам. Ты, я.
— Саша не даст. Он на еду деньги не даёт.
— Тогда скажи — мы с тобой.
Я рассмеялась. Глухо, в нос.
— Ты? С кем это «мы»?
Марина напряглась.
— Лена, ну чего ты...
— Ты ведь не ради бабушки. Ты ради себя. Чтобы не видеть, как тебя ждёт та же дрожь в руках и забвение. Только ты туда пойдёшь одна. Без нас.
Она промолчала.
Бабушка сидела у окна. Расчёсывала пуговицу.
— А вот помню, как Нинка-то не пришла на смену. Мы тогда сами вели уроки. Пятый “Б”, всё на нас.
— Бабушка, Нинка — это кто?
— Ну как кто. Ну ты и даёшь. Соседка твоя. На физкультуре скакала, как коза.
Я кивнула.
— Ага. Скакала. Всё правильно.
— Я ведь не старая, Лена, — сказала она вдруг. — Я просто потеряла направление.
Эти слова я записала.
Потом перечитывала три раза.
На следующий день поехали в «Берёзку». Я, Игорь и Марина. Сидели в машине, молчали.
— Не думай, что это — бросить, — говорил Игорь. — Это — обеспечить. Комфорт. Наблюдение.
— Да-да, — подхватила Марина. — И по очереди будем ездить. Не чаще, но искренне.
Я посмотрела на них. На их лица, на их руки с кольцами и часами, на одежду без катышков.
Я — будто из другой эпохи. Из советской кухни, где мать рубит салат с селёдкой и молчит, потому что устала нести всех.
И я тоже устала.
В «Берёзке» было тепло.
Администраторша — молодая, с фарфоровой улыбкой — повела нас по коридору.
Показала комнату — две кровати, окно в лес.
Сиделку — Лариса, женщина с добрыми глазами, но потухшим голосом.
Медсестру — Татьяну. Туфли скрипят.
— Сюда приходят с тяжестью, — сказала администратор. — А уходят с облегчением. И бабушки, и их дети.
Я не поверила. Но кивнула.
Бабушка не сопротивлялась.
Мы не сказали ей прямо. Сказали: поедем на отдых, поправить здоровье. В санаторий.
Она надела своё синее пальто, сама нашла сумку с расчёской.
Перед выходом посмотрела на меня.
— А ты приедешь?
— Приеду.
— Навсегда?
Я не знала, что сказать. Сказала:
— На долго.
В машине она смотрела в окно.
Видела, как проезжают берёзы, заправки, автобусные остановки с облезшей плиткой.
— Всё мимо, всё мимо, — сказала она тихо. — А я так и не доехала.
Когда мы уехали, Марина сделала фото.
Бабушка на фоне кровати. Улыбается, губы сухие.
Выложила в сторис:
«Любовь — это забота. Даже когда тяжело. Спасибо “Берёзке” за уют!»
Я выключила телефон.
Вечером мне позвонили.
Номер пансионата.
— Елена Сергеевна? Здравствуйте. Это Лариса, сиделка.
— Да, слушаю.
— Всё хорошо, не пугайтесь. Просто Анна Игнатьевна спрашивала… она несколько раз говорила: «А Елена скоро придёт за мной?» Мы подумали — может, вы могли бы...
Я выдохнула.
— Скажите ей… что я собираюсь.
— Конечно. Передам.
Глава 5. Пустая чашка
Прошло четыре дня, как бабушка была в «Берёзке».
Утром я, по привычке, отварила ей яйцо. Только потом поняла, что не нужно.
Я поставила его на подоконник и смотрела, как желток ссохся. Всё было в этом — она ушла, но осталась. Вот так — в варёном запахе, в тапках под диваном, в затяжке на одеяле.
Саша не вернулся третий день. Я не звонила. Он — взрослый.
Я — старая. Это две разные планеты, вращающиеся в общем воздухе.
Весь день я ходила по квартире — как в первый день вдовства. Помнила, как тогда сняла обручальное кольцо, а палец всё равно зудел.
Теперь зудело внутри. Не палец — грудь. Там, где живёт чувство: "ты кого-то оставил".
На пятый день я всё-таки поехала.
В «Берёзке» было солнечно. Пахло супом и лавандой. Сиделки улыбались.
Лариса встретила меня в холле.
— Она спрашивает каждый вечер.
— Про меня?
— Про “свою учительницу”. Думаем, это вы.
Я улыбнулась.
— А как она?
— Тихая. Но взгляд стал ровнее. Знаете, как будто не ищет уже. Приняла. Вот только…
— Что?
— Ночью ходит. К окну. Вглядывается.
Я молчала.
— Может, думает, что придут. Ну, знаете... из прошлого.
Анна Игнатьевна лежала в кресле у окна. В руках — газета. Однажды она могла читать три романа в неделю, теперь смотрела на заголовки, как будто это — не буквы, а шум.
— Бабушка, — я села рядом.
Она долго вглядывалась.
— Ты... не школьная медсестра?
— Нет. Я — Лена. Ваша внучка.
— Лена? Моя Лена была тихая. Плакала всё. А ты — твердая.
— Выросла, бабушка.
Она отложила газету.
— Мне сегодня снилось, как я родила. А потом сразу умерла. Странно, да?
— Страшно.
— Не страшно. Просто... обидно. Я же только начала.
Мы сидели молча.
На стене тикали часы, за окном шелестели берёзы.
Я хотела обнять её. Но не решилась.
Вдруг это — нарушит.
На выходе из пансионата я столкнулась с Кирой.
Она стояла у входа, в пальто с поясом и кроссовках, как будто шла не к бабушке, а в кофейню.
В руках — пакет с фруктами.
— Привет, — сказала она.
— Привет. Ты к ней?
Кира кивнула.
— Не знаю, зачем. Просто... всё это в голове шумит. Мама делает сторис, а у меня — ком в горле.
— Это нормально.
— А нормально ли — не хотеть подносить судно?
— Нормально.
Кира посмотрела на меня.
— Я её боюсь. Не потому, что она больна. А потому что она — правда. А я вся из фильтров.
Я улыбнулась.
— Она примет. Не узнает — но примет.
Кира сжала губы.
— А ты?
— Что — я?
— Ты ещё её ждёшь?
Я долго молчала.
Потом сказала:
— Я её уже жалею.
Вечером я вернулась домой.
Свет в прихожей был включён.
Саша сидел за столом, ел вареники из пакета.
Смотрел в тарелку, будто там был смысл.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Бабушка как?
— Стабильно.
Он поковырял вилкой.
— Я — не смог.
— Я тоже — не смогла.
— А теперь?
— Учусь.
Саша встал, взял чашку.
— Я помыл.
— Спасибо.
— А завтра поедешь?
— Да.
— Можно — с тобой?
Я чуть не заплакала.
Но просто кивнула.
Ночью я сидела на кухне.
Пила чай из бабушкиной чашки — фарфоровой, с трещиной.
Она была тёплая. И пустая.
Я смотрела в окно, где отражалось моё лицо.
И в этом отражении вдруг поняла: я всё-таки её дочь.
Не только биологически. А — по выбору.
Я выбрала не убегать.