В марте 1918-го года по телеграфным проводам от Москвы до Владивостока летела странная депеша. Морзянка выстукивала приказ о поимке человека, которого ещё неделю назад советские газеты называли героем революции.
"Задержать дезертира Дыбенко, бежавшего с фронта под Нарвой и доставить в столицу под конвоем".
Через 20 лет на митингах и собраниях будут рассказывать о героической победе 23 февраля 1918 года революционных отрядов над кайзеровскими войсками. Умолчав то, что командующий этими отрядами в панике бежал, бросив Петроград на произвол судьбы.
Правда оказалась никому не нужна. Против десяти тысяч балтийских матросов под командованием наркома Дыбенко действовали шестьдесят немецких добровольцев на мотоциклах. Германия, истощённая войной, не могла послать на восток регулярные части. Но и этой горстки хватило, чтобы обратить в бегство грозных братишек-балтийцев.
Псков пал без единого выстрела. Два дня немецкие мотоциклисты искали в пустом городе здание телеграфа, откуда перепуганная барышня всё ещё отправляла сообщения в Москву. На станции стоял брошенный эшелон с оружием, на улицах валялись винтовки и подсумки, оставленные после панического бегства революционного гарнизона.
В Нарве повторилось то же самое. Дыбенко, первый народный комиссар по морским делам, даже не пытался организовать оборону. Балтийские матросы, наводившие страх на мирных обывателей, при виде настоящего противника бросились наутёк. Сто двадцать вёрст до Гатчины они преодолели за сутки, как три марафонские дистанции по февральскому снегу.
В Гатчине беглецы захватили эшелон. Нарком первым забрался в купе первого класса, остальные разместились по теплушкам. Именно в этот момент в вечернем выпуске "Правды" появилась статья Ленина с говорящим названием "Тяжёлый, но необходимый урок".
[В статье от 25 февраля 1918 года Ленин писал о "мучительно-позорных сообщениях об отказе полков сохранять позиции" и "отказе защищать даже нарвскую линию".]
Через три дня по всей стране развернулась охота на дезертира №1. Железнодорожные станции получили приказ проверять все поезда. Коменданты городов обыскивали гостиницы. Революция искала своего беглого наркома.
Эшелон с остатками "победоносных" отрядов болтался между станциями, как щепка в водовороте Гражданской войны. Никто не знал, куда бежать дальше. В Петроград нельзя, там ждёт трибунал. В Москву опасно, там Ленин жаждет объяснений. Оставался только один путь на восток, в бескрайние просторы разваливающейся империи.
[За бегство с фронта Дыбенко грозил расстрел. По законам военного времени дезертиров расстреливали без суда. Но для члена правительства сделали исключение.]
В начале марта эшелон добрался до Самары. Здесь местные коммунисты, получившие тот самый приказ о поимке, оказались в сложном положении. Арестовывать члена первого советского правительства никто не решался. Пришлось бросать жребий, кому идти на вокзал.
23 февраля впоследствии войдёт в советские учебники как праздник воинской славы. А имя беглеца исчезнет со страниц официальной истории. Впрочем, у Дыбенко впереди была возможность искупить свой позор. Правда, не своей кровью.
От штрафника до наркома
Штрафной корабль "Двина" считался тюрьмой Балтийского флота. Заржавленный остов у кронштадтского причала принимал бунтовщиков и дебоширов со всех кораблей. В 1915 году сюда попал матрос Павел Дыбенко — будущий нарком, а пока простой нарушитель воинской дисциплины.
[Балтийский флот во время Первой мировой войны почти не участвовал в боевых действиях. Корабли месяцами стояли в портах, что способствовало росту революционных настроений.]
На "Двине" царили особые порядки. Официально это была гауптвахта, а на деле настоящая школа революции. В прокуренных кубриках зачитывали до дыр запрещённые брошюры. Под видом карточной игры проводили политические споры. Офицеры предпочитали не спускаться в эти нижние палубы, где копилась ненависть к погонам и кортикам.
После "Двины" Дыбенко перевели на линкор "Император Павел I". Огромный корабль водоизмещением 24 тысячи тонн простаивал в Гельсингфорсе, изредка выходя на учебные стрельбы. Команда маялась от безделья, а бывший штрафник нашёл себе занятие, он принялся за антивоенную агитацию.
[ На линкоре "Император Павел I" служили 1126 матросов и 52 офицера. К 1917 году почти половина команды участвовала в революционных кружках.]
В феврале 1917-го грянула революция. Матросы, вчера ещё драившие палубы, взялись за винтовки. Дыбенко возглавил судовой комитет. Первым его приказом стал арест офицеров. Кого-то заперли в каютах, кого-то отправили в кубрик под охрану. Но этого показалось мало.
Расправа началась ночью. Тела сбрасывали в прорубь, топили у причала, закапывали в снег на берегу. За одну ночь "Император Павел I" лишился сорока офицеров. Так началась карьера будущего наркома.
[После Февральской революции на Балтийском флоте были ликвидированы более 120 офицеров. Только единицам удалось спастись бегством в Финляндию.]
К октябрю 1917 года Дыбенко уже возглавлял Центробалт — главный революционный орган флота. Именно он отдал приказ крейсеру "Аврора" и другим кораблям войти в Неву. Десять тысяч вооружённых матросов стали той силой, которая привела большевиков к власти.
За это его включили в первое советское правительство. Вчерашний штрафник получил портфель наркома по морским делам и красавицу-жену, пламенную революционерку Александру Коллонтай. Их брак первым занесли в книгу актов новой России.
Оставалось только одно — доказать, что нарком умеет не только устраивать революцию, но и защищать её. Впереди был февраль 1918 года и позорное бегство из-под Нарвы.
Кронштадтское искупление
Лёд Финского залива в марте 1921 года стал красным от крови. Бывший дезертир Дыбенко, теперь командир Сводной дивизии, получил шанс доказать преданность революции. Ценой стали жизни тех самых балтийских матросов, с которыми он когда-то брал власть.
[Для подавления Кронштадтского восстания большевики собрали все доступные силы: курсантов военных училищ, делегатов партийного съезда и проштрафившихся командиров.]
Сводную дивизию в войсках прозвали "Сбродной". В неё отправляли тех, кому требовалось смыть пятно с репутации. Бывшие дезертиры, пьяницы, растратчики — все получили право искупить вину кровью. Чужой, разумеется.
561-й полк Сводной дивизии отказался идти в атаку на Кронштадт. Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по отступающим. Выбор для красноармейцев стал простым: смерть впереди или смерть сзади.
[При штурме Кронштадта погибло 527 красноармейцев. Более тысячи пропали без вести, они в основном утонули, провалившись под лёд.]
После штурма начались трибуналы. Каждое дело рассматривали отдельно для видимости законности. Приговор был один: "К высшей мере". Две тысячи сто три приговора за семь дней. Дыбенко ставил подписи размашисто, с завитушками, так же, как привык расписываться на революционных декретах.
За усмирение Кронштадта бывшему дезертиру вернули партбилет и вручили орден Красного Знамени. Кровь восставших матросов смыла позор нарвского бегства. Система получила то, что хотела — палача, готового выполнить любой приказ.
[После подавления восстания все командиры карательной операции получили награды. Кронштадт на десятилетия стал символом беспощадности советской власти.]
Бывший матрос превратился в карателя. Революционный романтик в хладнокровного исполнителя. Но система редко хранит верность своим палачам. Через шестнадцать лет Дыбенко сам окажется по другую сторону допросного стола.
Последний парад
Зеркала гостиницы "Националь" запомнили последние месяцы командарма. Тридцать седьмой год катился к финалу, а Дыбенко, теперь заместитель наркома лесной промышленности, всё ещё пытался играть в большую политику.
[Должность замнаркома лесной промышленности в 1937 году занимали последовательно три руководителя ГУЛАГа. Все они были расстреляны.]
На столе в его кабинете лежали два документа. Письмо от сестры из Америки с просьбой о пособии и список сотрудников для "чистки". Первое грозило обвинением в связях с иностранцами, второе требовало новых жертв. Система пожирала сама себя.
В мае 1937-го Дыбенко организовал арест своего заместителя Кутякова, того самого, что после гибели Чапаева командовал легендарной дивизией. Чекисты ждали за портьерами в кабинете. Последний акт предательства командарм исполнил безупречно.
[Иван Кутяков, герой Гражданской войны, был расстрелян 28 июля 1937 года. Реабилитирован посмертно.]
В том же месяце Дыбенко вошёл в состав специального судебного присутствия судить маршала Тухачевского. Бывший дезертир теперь решал судьбу героя Первой мировой. Приговор был известен заранее.
Но система уже готовила место и для него. В ноябре взяли самого Дыбенко. Семнадцать минут допроса, ровно столько же, сколько длились заседания трибунала над кронштадтскими матросами.
[На последнем допросе Дыбенко пытался оправдаться от обвинения в шпионаже фразой "Я американским языком не владею".]
В феврале 1938 года исполнитель стал жертвой. Четыре предательства — присяги, революции, соратников и наконец самого себя, привели к закономерному финалу. Круг замкнулся.
Через год советские газеты снова писали о великой победе под Нарвой, о рождении Красной Армии. Только имя её "первого победителя" исчезло навсегда из истории. Система не прощает слабости. Даже тем, кто пытается купить её прощение чужой кровью.