Эта история произошла в нашей семье много лет назад, но до сих пор вызывает дрожь, когда мы вспоминаем её за семейным столом. Моя тётя Валя, женщина с тяжелой судьбой, заболела пневмонией. Её и без того подточенный хроническими недугами организм слабел с каждым днём. Врачи качали головами, а родственники шептались: жить ей осталось недолго. Но тётя не боялась смерти. Она лишь просила об одном — покрестить её. За всю свою жизнь, полную забот и работы, она так и не удосужилась принять крещение. «Хочу уйти по-христиански», — говорила она слабым голосом. Её муж, дядя Коля, только отмахивался. «Зачем это? Потом как-нибудь», — отвечал он, находя тысячу причин отложить обряд.
Когда тёте стало хуже, она почти не могла говорить. Родственники суетились вокруг: кто-то приносил лекарства, кто-то готовил еду, но о крещении никто не вспоминал. Мама пыталась напомнить дяде Коле о просьбе тёти. Он благодарил, обнимал её, обещал всё устроить, но слова так и оставались словами. Время шло, а тётя угасала.
Умирала она мучительно и долго. Родственники дежурили у её постели по очереди, сменяя друг друга. Мама, которая тогда сидела со мной в декрете, согласилась провести у тёти неделю, чтобы помочь. Но мы пробыли там всего два дня. То, что произошло за это время, навсегда врезалось в мамину память.
Мама рассказывала, что в первый день, едва приехав, пошла на кухню помыть посуду. Только она открыла кран, как раковина начала стремительно наполняться мутной водой. Мама ждала, пока вода уйдёт, но та стояла, словно кто-то заткнул слив. Она сняла защитную решётку и заглянула в сточную трубу. Там, прямо из темноты, тянулся зелёный росток, сантиметров семь, тонкий и скользкий, будто живой. Мама присмотрелась: он рос из картофелины, застрявшей в трубе.
С трудом она вытащила картофелину, но за ней оказалась ещё одна, и ещё. Ростки их переплелись, словно корни. Мама, сдерживая отвращение, чистила слив, пока раковина снова не наполнилась водой — ещё быстрее, чем в первый раз. Пришлось вызывать сантехников. Они разобрали трубу, но ничего не помогало, пока под напором инструмента не отломился кусок старой чугунной трубы, сантиметров тридцать длиной. То, что они увидели, заставило всех замереть.
Весь диаметр трубы был забит мелкими картофелинами, плотно сплетёнными зелёными ростками. Их было так много, что сантехники набрали почти полведра. Картофелины были склизкими, с запахом сырости и гнили. Сантехники матерились, качали головами: «Такого не видели за двадцать лет работы!» Мама стояла, глядя на эту кучу, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Что-то в этом было неправильное, неестественное.
Вечером, когда дядя Коля вернулся с работы, мама рассказала ему о случившемся. Он только пожал плечами: «Вчера же всё нормально было. Откуда это взялось?» Но в его голосе чувствовалась тревога.
На следующий день тётя Валя начала жаловаться на странные звуки. «Под полом что-то квакает, — шептала она. — Не даёт мне покоя». Мама успокаивала её, думая, что это бред от болезни. Но вскоре она сама услышала звук — низкое, хриплое кваканье, словно огромная жаба сидела прямо под полом. Я тогда играла в соседней комнате, а мама замерла, вслушиваясь. Звук шёл из-под тётиной кровати. Квартира была на втором этаже, под ней — только бетон и подвал. Откуда там жаба?
Мама позвонила деду, своему отцу. Тот приехал, и вместе они решили проверить. Меня в комнату не пустили. Сняли линолеум, убрали слой утеплителя и увидели в бетоне небольшую нишу, словно кто-то специально выдолбил углубление. А там сидела она — огромная жаба, размером с голубя, грязно-жёлтая, с закрытыми глазами. Она не шевелилась, но квакала, и звук этот отдавался в груди, как предупреждение. Мама с дедом вскрикнули от отвращения и замерли. Жаба молчала, словно знала, что её обнаружили.
Дед, собравшись с духом, сходил за садовой лопаткой. Не глядя, он нанёс удар и вынес существо из квартиры, выбросив его подальше от дома. Маму тошнило, она не могла прийти в себя. А тётя Валя, лежа на кровати, только повторяла: «Ничего не поможет… Ничего…»
После этого мама не могла остаться в той квартире. Мы уехали, и больше я туда не возвращалась. Но другие родственники рассказывали, что тётина агония сопровождалась всё более странными событиями. Каждую ночь, ровно с полуночи до часу, на фонарный столб перед домом прилетал филин. Он садился и издавал протяжный, леденящий душу крик. Соседи закрывали окна, но звук всё равно пробирался в дома. Дядя Коля, измученный бессонницей, решил направить на столб старый прожектор. Филин прилетел, как обычно, сел, но кричать не стал. Он просто сидел, глядя в окно тётиной комнаты неподвижным, жёлтым взглядом. Дядя открывал шторы, смотрел на птицу, но она не улетала. Её глаза будто следили за ним.
Однажды дядя не выдержал. Он вышел на улицу и бросил в филина камень. Птица сорвалась со столба и начала кружить над домом, издавая такой дикий крик, что у соседей кровь стыла в жилах. Два часа она не унималась, пока дядя, надев наушники, пытался заглушить этот звук. Но крик проникал даже сквозь них. Соседи, выглядывая из окон, шептались, что это дурной знак.
Дядя совсем извёлся. Он не спал, осунулся, а на работе едва держался. Наконец, он решился: созвонился с родственниками, чтобы отвезти тётю в церковь и покрестить её. В тот день он встретил всех у дома, показывал столб, где сидел филин, рассказывал, как тот кричал. Его руки дрожали, под глазами залегли тёмные круги. Все поднялись в квартиру. Уже на лестнице услышали, как тётя кашляет и хрипит. Родственники поспешили к ней, но, открыв дверь, замерли.
Тётя лежала на кровати, но подойти к ней было невозможно. Пол вокруг был покрыт зловонной зелёной слизью, которая сочилась из-под кровати. Запах был таким, что у всех перехватило дыхание. Дядя Коля бросился к жене, тронул её руку — но сердце тёти Вали уже не билось. Она умерла в тот самый момент, когда они вошли.
Позже мама рассказала мне, что тётя Валя много лет работала гинекологом. В советские годы она проводила сотни абортов, часто в тяжёлых условиях. Мама считала, что это и был её главный грех, который тянул её душу вниз. «Может, всё это — картофелины, жаба, филин — было знаком, — говорила мама. — Напоминанием, что она не успела покаяться». Дядя Коля после смерти тёти продал квартиру и уехал. Он никогда не рассказывал, что видел в те дни, но мы знали: он боялся возвращаться в то место.
Эта история до сих пор живёт в нашей семье. Мы не знаем, что это было: проклятье, совпадение или отголоски неискупленных грехов. Но каждый раз, когда речь заходит о тёте Вале, мы замолкаем. И кажется, что где-то вдалеке снова слышится кваканье жабы или крик филина.